Не тронь моего кролика

Ему семь. Солнечный свет заливает его комнату в особняке. На столе — лист бумаги, а на нем оживает волшебный лес с синими птицами и говорящими зверями. Мальчик рисует, полностью отдавшись миру в своей голове, его маленькие пальцы уверенно орудуют цветным карандашом. Дверь открывается. Входит мать. Ее взгляд скользит по рисунку, и ее лицо искажается гримасой брезгливого разочарования. — Опять это глупое пачканье бумаги, Чонгук? — ее голос холодный, как лед. Омега невольно съеживается, прикрывая лист ладошкой. — Ты тратишь время на ерунду. Приличные омеги учатся музыке, этикету, а не марают руки. Ты должен быть украшением, а не... ремесленником. Одним движением она выхватывает лист из-под его рук, сминает его в идеальный шар и бросает в корзину. Звон карандашей, которые она следом смахнула со стола в ящик, до сих пор отдается в его ушах. — Забудь об этом. Это не для тебя. Сознание возвращалось к Чонгуку медленно, нехотя, словно выныривая из густой, вязкой смолы. Первым пришло ощущение — тупая, пульсирующая боль в виске, настырно отдававшаяся в каждом ударе сердца. Он застонал, пытаясь приподняться на локтях, и мир поплыл перед глазами в мутном мареве. Удар о балку. Вспышка паники в темноте подвала. Тяжелые, придавливавшие руки Тэхена на его плечах и низкий голос, заставлявший дышать. В нос ударил знакомый, терпкий аромат — смесь дымного кедра, кожи и чего-то острого, неоспоримо альфьего. Он был повсюду: на подушке, на одеяле, на самой коже Чонгука. Этот запах уже не пугал. Он стал фоном, новой реальностью. Из-за двери доносились приглушенные звуки: шипение чего-то на сковороде, звон посуды. Омега с трудом поднялся с кровати, его тело ломило. Он вышел в гостиную, пошатываясь. Тэхен стоял спиной к нему у печки. На нем были все те же камуфляжные штаны, а его спина, широкая и испещренная бледными линиями старых шрамов, была обнажена. Снова. Мускулы под кожей играли с каждым движением. Омега завис на несколько мгновений, рассматривая сеть ран. Альфа не обернулся, но, казалось, глаза у него были и на затылке тоже. — В следующий раз будешь знать, где балка, — раздался ровный, спокойный голос. — В аптечке, в ванной, есть аспирин. Чонгук молча кивнул и поплелся в ванную. Нашел таблетки, запил водой прямо из-под крана. Его отражение в зеркале было бледным, с синяками под глазами. В этой испуганной глубине уже не было прежней паники, но ночь выдалась неожиданно тяжёлой — самые плохие воспоминания из детства решили всплыть в голове именно сейчас. Он вернулся на кухню как раз в тот момент, когда Тэхен ставил на стол две тарелки с простой, но сытной яичницей с овощами и беконом. Их глаза встретились на секунду. Взгляд альфы был быстрым, сканирующим, как луч радара: состояние, уровень угрозы, готовность. — Спасибо, — тихо сказал Чонгук, садясь. Тэхен лишь хмыкнул в ответ. Они ели в тишине, нарушаемой только треском поленьев в камине. Но это была не та гнетущая тишина, что была раньше. Она была наполнена невысказанным. Чонгук чувствовал тяжесть взгляда на себе, чувствовал, как его собственное тело откликается на близость альфы предательским теплом. Он вспомнил, как те самые сильные руки держали его, прижимали к земле, не давая разлететься на кусочки. Щеки почему-то начали теплеть. Он и не сразу понял, что вчера Тэхен проявил... Заботу? Если его внимание так можно было назвать. Отпив глоток воды, Чонгук отогнал эти мысли и решился спросить. Его голос прозвучал тихо, но четко: — Вы ходите на охоту только для еды? Тэхен медленно поднял на него глаза. Карие, почти черные, непроницаемые. Отложил вилку. — Охота очищает голову, — ответил он после паузы. Его пальцы провели по краю стола, словно ощупывая. — В лесу всё просто: ты либо добыча, либо хищник. Здесь нет места сомнениям. Это показалось признанием. Признанием в том, что у него, у этого каменного изваяния, дикаря, тоже бывали внутренние бури, которые он усмирял, уходя в чащу. Тоже бывали моменты небольшой слабости. Чонгук про себя это отметил. После завтрака Тэхен подошел к камину. Огонь заметно уменьшился, и, судя по местами тлеющей древесине, прогорит не сильно долго. — Камин потухнет часа через три, — констатировал он, глядя на Чонгука. — Разожжешь. — Я... я не очень умею, — признался омега, чувствуя, как краснеет. — Научишься, — ответил Тэхен с той же безжалостной уверенностью. Он не стал приказывать. Стал показывать. Мужчина встал на колени и жестом подозвал Чонгука к себе. — Смотри и учись. Без огня здесь не выжить. Его движения были чёткими и точными. Он показал, как правильно сложить щепу, куда положить лучину, как раздуть первые робкие язычки пламени. — Сначала малое пламя, — его голос, обычно такой резкий, сейчас звучал почти как урок. Глубоко и размеренно. — Потом большое. Терпение. Огонь не любит суеты. Чонгук смотрел, завороженный, на его сильные, ловкие пальцы, на игру мышц на руках, подсвеченную зарождающимся огнем. И в какой-то момент поднял взгляд — и поймал на себе глаза Тэхена. Альфа смотрел на него не оценивающе, не презрительно. Он смотрел внимательно. Как на ученика. Как на того, кто может, должен научиться. И в этой молчаливой передаче знания было что-то настолько новое и даже... интимное, что у Чонгука перехватило дыхание. Тэхен молча взял кружку с водой со столика и залил неуспевший разгореться огонь. — Теперь ты, — Тэхен отошел, давая ему место. — Возьми более сухую лучину. Сегодня влажно. Омега, сжав зубы, повторил движения. Неидеально, дрожащими руками, но получилось сложить поленья, пламя послушно разгорелось, согревая его лицо жаркими ласками. — Сойдет, — заключил Тэхен, и в его голосе Чонгуку почудилось нечто, отдаленно напоминающее одобрение. После завтрака Чонгук занялся своими уже обычными делами — помыл посуду, расшторил окна, протер подоконники и комоды от пыли. В гостиной воцарилась непривычная тишина. Тэхен, к удивлению Чонгука, не ушел в свою комнату. Вместо этого он опустился в кресло у разгорающегося камина, взял с подлокотника книгу в потрепанном переплете без названия и погрузился в чтение. Мысли возвращались к одному и тому же. К Господину Чхве. Его ухмылка, масляный взгляд. Однажды, на каком-то из бесконечных семейных ужинов, он сказал что-то отцу, заставив того побледнеть и тут же замолчать. Фраза была странной: « — Не забывай, друг мой, наша сделка касается не только его красоты, но и его... чистоты. Мы оба знаем, почему это важно.» Отец потом отмахивался, говорил, что старик бредит. Но Чонгук запомнил. Чистота. Что это могло значить? И какая сделка? Чонгук умылся, закончив с делами. Мысли не хотели покидать голову. Его пальцы сами искали какое-то дело, желая занять себя и отбиться от воспоминаний. И тогда он увидел это — за окном, омытый ночным дождем, простирался лес. Не тот темный, пугающий монстр ночи, а величественный, живой и бесконечно детализированный пейзаж. Искрящиеся капли на хвое, причудливые изгибы голых ветвей, мохнатые шапки мха на камнях. Рука сама потянулась в пустоту, желая запечатлеть эту суровую красоту. Собрав всю свою храбрость, он сделал шаг к креслу Тэхена. — Тэхен-щи? — его голос прозвучал громче, чем он ожидал, в тихой комнате. Альфа медленно опустил книгу. Чонгук мельком увидел строки на незнакомом языке — то ли английском, то ли еще каком-то. Он знает несколько языков? — Что? — взгляд Тэхена был спокоен, но внимателен, словно он изучал новое тактическое препятствие. — У вас... нет ли случайно чистого листа бумаги? И... карандаша? — Чонгук почувствовал, как невольно горит лицо. Тэхен не ответил. Он отложил книгу, встал и молча прошел в свою комнату, вернувшись через мгновение с плотным чертежным блокнотом и простым карандашом. Он протянул их Чонгуку без комментариев. — Спасибо, — прошептал омега, принимая дары с благоговением. Он осторожно устроился в кресле рядом, положил блокнот на колени и на несколько секунд просто смотрел в окно, как бы составляя композицию. Затем его рука уверенно провела первую линию. Тишину нарушал только скрип грифеля по бумаге и редкий шелест страниц в книге Тэхена. Чонгук полностью погрузился в процесс, его дыхание выровнялось, а тело расслабилось. Он был в любимой, давно забытой стихии. — Тебя учили? Голос мужчины, ровный и низкий, заставил его вздрогнуть. Альфа не отрывался от своей книги, задавая вопрос в пространство. — Нет, — ответил Чонгук, не прекращая рисовать. Карандаш вырисовывал текстуру коры старой сосны. — Я учусь на экономиста... Ну или учился, пока не сбежал. А рисование, наоборот... Меня заставляли забыть. Он замолчал, боясь сказать лишнего. Но тишина, повисшая между ними, была не осуждающей, а выжидающей. — В восемь лет я выиграл маленький конкурс в школе, — тихо начал он, его пальцы сжали карандаш чуть сильнее. — Мой рисунок акварелью повесили на доске почета. Я был так счастлив... Прибежал домой, рассказал матери. Я думал, она будет гордиться. Он провел резкую, ломаную линию, изображая сучок. — На следующий день она пришла в школу, сняла его и при всех отчитала учительницу за то, что та поощряет во мне «дурные наклонности». Сказала, что сын из нашей семьи не будет марать руки красками, как какой-то... голодранец. Тэхен сжал страницы в руках чуть сильнее, но это осталось незамеченным. Его лицо ничего не выражало. — Дома мне устроили допрос, — голос Чонгука стал безжизненным, будто он рассказывал о ком-то постороннем. — Кричали, что я позорю их, что приличные омеги должны быть изящным украшением в гостиной, а не зарабатывать себе на жизнь тяжёлым трудом. Что мое призвание — выйти замуж и рожать детей, а не плодить... «мазню». Все мои альбомы... они их сожгли в камине. Мне было почти девять. Прямо на моих глазах. Он закончил с сосной и принялся вырисовывать очертания елей на заднем плане. Его движения были резкими, немного злыми. В этом был виден настоящий талант, задавленный на корню. — Самое странное, что тогда же исчезла и моя няня, Соён. Она единственная, кто говорил, что мои рисунки красивые. Мать сказала, что она уволилась, но... она даже не забрала свои вещи. Иногда мне кажется... Он резко оборвал себя на полуслове, будто испугавшись собственной мысли, и снова с силой начал водить карандашом по бумаге. — Неважно. Это было давно. Тэхен невольно прикипел глазами к омеге: мягкий феромон начал неестественно горчить. Мужчина нахмурился — он прекрасно знал, как пахнут омеги, когда злятся, волнуются. Феромоны Чонгука действовали так, будто он хотел не оттолкнуть, а привлечь. Это было странно. — После этого мне купили фортепиано. И наняли еще три репетитора по этикету, — он горько усмехнулся. — Чтобы выбить из меня эту «вредную» тягу к рисованию. Чтобы я знал свое место. Омега закусил губу, даже не осознавая, с каким усилием прижимал карандаш к бумаге. Он нахмурил брови, тихо сказав: — Красивая, молчаливая кукла. Удобная. Послышался треск, грифель сломался, отскочив от бумаги. — И теперь... — он на мгновение замолкает, глядя на свой рисунок, — теперь я здесь. И кажется, я просто променял одну тюрьму на другую. Только надзиратель стал молчаливее, а решетки... стали невидимыми. Он наконец поднял взгляд и встретился с глазами Тэхена. Альфа смотрел на него поверх своей книги. Его взгляд был тяжелым, аналитическим, но в нем не было ни капли того презрения, к которому привык Чонгук. Ни злости, ни агрессии. Ни насмешки. — В тюрьме не рисуют, — произнес он наконец, его голос был низким и спокойным, без привычной резкости. — В тюрьме не прячут от преследования. В тюрьме не учат разжигать огонь. — Он слегка наклонил голову. — Ты путаешь тюрьму с убежищем. В тюрьму тебя заключают против воли. В убежище ты приходишь сам, даже если тебя привел за руку страх. Разница в том, что отсюда... ты всегда можешь уйти. Он молча встал, ушел в свою комнату и вернулся с небольшой точилкой для карандашей. Затем снова взял книгу и открыл ее, явно давая понять, что разговор окончен. Омега погрузился в рисование, сжав губы. «Ты всегда можешь уйти». Так ли это на самом деле? А Тэхен, делая вид, что читает, украдкой наблюдал за работой его рук. За уверенными, точными линиями, рождавшими жизнь на бумаге. Удивительно красиво для того, кто пережил такое жестокое обращение со стороны родителей. Тэхен думает, что возможно ошибся насчёт слабости омеги. Но думает не слишком много, вникая в текст. Тишину, наполненную скрипом карандаша и шелестом страниц, внезапно разорвал отдаленный, но настойчивый звук мотора. Чонгук вздрогнул, карандаш замер в воздухе. Тэхен же закрыл книгу одним резким движением. Его лицо не выразило ни удивления, ни страха — лишь мгновенную, ледяную собранность. Он встал и бесшумно подошел к окну, отодвинув край шторы ровно настолько, чтобы видеть горизонт. — Сиди. Не высовывайся, — его голос был тихим, но не терпящим возражений. Звук мотора стих, хлопнула дверца. Через мгновение раздался троекратный стук в дверь — не грубый, как у головорезов, а быстрый, уверенный, словно сигнал. Тэхен медленно отвел засовы. В проеме стоял мужчина. Высокий, стройный, в дорогой, но практичной ветровке. Его ухоженное лицо и стильная стрижка резко контрастировали с суровым видом Тэхена. Альфа, не такой сильный, как хозяин дома, но тоже альфа. — Черт возьми, Тэхен, я уже думал, тебя тут медведи съели, — его голос звучал легко, почти беззаботно, но глаза, быстрые и внимательные, сканировали комнату, мгновенно зацепившись за замершего в кресле Чонгука. Взгляд Юнги скользнул по омеге с секундной оценкой, прежде чем вернуться к альфе. — А у тебя, я смотрю, гости. — Юнги, — голос Тэхена был ровным, но в воздухе повисло невысказанное напряжение. — Что привело? — Беспокойство о друге, — Мин Юнги шагнул внутрь, непринужденно закрывая за собой дверь. — Все идёт по плану? Ты пропал с радаров. После того хода, который ты провернул... все в городе на ушах. Ли в ярости. Почему ты не выходил на связь по нашему каналу? Я решил лично проверить, цел ли ты. — Цел, — коротко бросил Тэхен, положение его тела ни на йоту не изменилось, оставаясь закрытым и готовым к действию. — Я вижу, — Юнги улыбнулся, его взгляд снова метнулся к Чонгуку, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не просто любопытство. Омеге отчего-то стало не по себе. — Новый... питомец? — Мои проблемы тебя не касаются, Юнги. — Все, что касается тебя, касается и меня, Ким, — Юнги мягко парировал. Он сделал шаг к столу, будто рассматривая обстановку, но его присутствие внезапно стало давящим. Он был как разведчик, фиксирующий каждую деталь. — Тебе не стоит здесь засиживаться. Лес кишит шакалами. Ли уже знает про это место. — Пусть знает, — Тэхен не моргнув глазом. — Лес большой. По прибывшему альфе было очевидно, что он хотел поговорить, но Тэхен своей холодностью показывал, что приглашать его в дом не собирается. Он инстинктивно встал так, чтобы закрыть омегу на всякий случай. Чонгуку этот жест сказал многое. Юнги покачал головой, изображая озабоченность. — Ты всегда был слишком самоуверенным. Береги себя. И... своего нового друга. — Он снова посмотрел на Чонгука, и на этот раз его улыбка показалась омеге откровенно фальшивой. — Мне пора, раз ты не хочешь обсудить дальнейший план, босс. Каналы связи чистые, если что... хотя, я вижу, ты ими не пользуешься. Он похлопал Тэхена по плечу — жест, который раньше мог бы сойти за дружеский, но сейчас казался неестественным. Тэхен не ответил на прикосновение, лишь проводил его безмолвным, тяжелым взглядом. Когда дверь закрылась, а звук мотора затих вдали, в доме повисла гробовая тишина. Тэхен отошёл от двери и неподвижно стоял на месте, оперевшись на подоконник, всматриваясь в лес. Его спина была напряжена, как тетива лука. — Кто это? — тихо спросил Чонгук, не в силах сдержать любопытство. — Прошлое, — отрезал Тэхен, не оборачиваясь. Его голос был обезличенным и холодным. — И, возможно, большая ошибка. Через пару часов альфа, уже одетый в камуфляжную куртку, взял из угла в прихожей винтовку. — Пойду проверю ловушки, — бросил он, не глядя на Чонгука. — Не открывай дверь. Никому. Прямо перед порогом альфа вдруг замер и обернулся: — Закрой окна. Скоро пойдет дождь, я не хочу, чтобы тебя продуло. Щелчок тяжелого замка прозвучал как гром среди ясного неба. Омега бросил взгляд в окно — ясное небо, почти темно. Самая хорошая погода за последние дни. С чего альфа взял, что пойдет дождь? Чонгук снова был один. Но на этот раз одиночество было иным. Оно было наполнено не страхом, а возможностью. Возможностью раскрыть ещё пару тайн, пока он может здесь находиться и альфа за ним не наблюдает. После серьезных запретов и присечений интереса к чему-либо дома, Чонгуку было слишком интересно зайти туда, куда нельзя, чтобы устоять перед такой возможностью. Сердце заколотилось у него в груди. Спустя какое-то время он решился. Подошел к двери в комнату Тэхена. Ту самую, куда альфа уходил по ночам. Она была приоткрыта. Возможно, намеренно. Возможно, это была проверка. Омега не думал об этом слишком долго. Чонгук толкнул дверь, и она бесшумно отъехала. Комната была аскетичной, похожей больше на кабинет, чем на спальню. Аккуратно застеленная небольшая кровать, тумбочка, шкаф. И стол. Простой деревянный стол, заваленный бумагами. Его взгляд упал на папку, лежащую сверху. Она была открыта. Манила собой. С замиранием сердца Чонгук сделал шаг внутрь. На столе лежала фотография. На ней — Тэхен. Его лицо было младше, нежнее, в нем не было сегодняшней жестокой отрешенности, а была стальная уверенность. Он был в военной форме, плечом к плечу с другими такими же молодыми и подтянутыми парнями. Все они смотрели в камеру с вызовом. На обороте, угловатым почерком, была надпись: «Подразделение 141. Будь быстр, тих, безжалостен» Рядом с фотографией лежал тот самый медальон, который он находил ранее. Теперь два артефакта складывались в единую, пугающую картину. Военный. Но что он делает в лесу? Со стопками денег... Шаги за дверью застали его врасплох. Он не слышал, как Тэхен вернулся. Не было ни скрипа, ни звука открывающегося замка. Просто внезапно стало тихо, и он почувствовал его присутствие. Давящие, острые феромоны. Медленно, с ледяным комом в груди, Чонгук обернулся. Тэхен стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Его руки были скрещены на груди, а взгляд был тяжелым, как свинец. Он смотрел не на перепуганного омегу, а на открытую папку на своем столе. Он все видел. И он ждал. — Я... — начал Чонгук, но слова застряли в горле. Тэхен не двинулся с места. Тишина в комнате стала густой, звенящей, давящей. Тишина растянулась, упругая, как смола. Чонгук замер, не в силах пошевелиться, под тяжелым, аналитическим взглядом Тэхена. Казалось, альфа не дышал, став частью дверного косяка — живой хищник, затаившийся в засаде. Затем, не получив никаких слов, Тэхен медленно, с почти звериной грацией, оттолкнулся от косяка и вошел в комнату. Он не приближался к Чонгуку. Его шаги были бесшумными по скрипучему полу. Он прошел мимо, словно омеги не существовало, и остановился у стола. Его спина, широкая и непроницаемая, снова оказалась близка к Чонгуку. Альфа смотрел на фотографию и медальон, лежавшие на столе. Его пальцы длинные, слегка шершавые легли на край стола, и Чонгуку показалось, что он видел, как белеют костяшки. — Выходи, — прозвучал наконец его голос. Он был низким, ровным, но в нем не было прежней ледяной стабильности. В нем слышалось глухое, сдерживаемое напряжение, как гул высоковольтного провода перед грозой. Чонгук, чувствуя, как подкашиваются ноги, буквально выплыл из комнаты в гостиную. Он слышал, как за его спиной щелкнул ключ в замке. Звук был финальным, как удар гильотины. Он стоял посреди гостиной, не зная, что делать. Предположить реакцию альфы он даже примерно не мог, настолько непредсказуемым тот был. Почему он вообще вернулся так быстро? Кролик не хотел влезать в неприятности, но подавляемый годами интерес в нем был сильнее. И волк знал об этом. Тэхен вышел из своей комнаты, повернулся к нему спиной и пошел на кухню. Чонгук слышал, как он наливает воду в чайник, ставит его на плиту. Обыденные звуки, которые в этой ситуации казались сюрреалистичными. Минуты тянулись, каждая — как пытка. Чайник зашипел, затем засвистел. Тэхен погасил огонь. Разлил воду по двум кружкам. Вернулся в гостиную. Он поставил одну кружку на стол перед Чонгуком. Вторая осталась в его руке. Альфа сел в свое обыденное кресло. — Садись, — сказал Тэхен. Чонгук послушно опустился на диван напротив, сжимая колени в дрожащих руках. Атмосфера сгущалась, как вдруг ее нарушил раскат грома. По крыше застучали капли дождя. Глаза омеги расширились — и правда, непогода. Тэхен сделал глоток из своей кружки, его глаза не отрывались от Чонгука. Они были темными безднами, в которых клубилось что-то невысказанное и опасное. — Ты видел деньги, — начал он. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенный камень. — Ты видел кровь на них. Ты видел медальон. Ты был в моей комнате. Ты трогал мои вещи. Он не задавал вопросов. Он констатировал смертный приговор. — Ты знаешь ровно столько, — Тэхен сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в сознании, — чтобы быть для меня угрозой. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. — Или... — Тэхен протянул это слово, и в его интонации впервые зазвучала не угроза, а нечто иное. Возможность. — Возможным союзником. Мужчина сделал паузу. Чонгук нервно вгляделся в лицо альфы при свете огня в камине и увидел каждую пору на его коже, каждую морщинку у глаз, каждый крошечный шрам на щеке. Он слышал его теплое, ровное дыхание, смешанное с запахом крепкого чая и дикой, необузданной силы. — Выбирай, — прошептал Тэхен, и в этом шепоте было больше мощи, чем в любом крике. — Сейчас. Уйти. Взять свои шмотки и убраться в ту ночь, из которой приполз. И надеяться. Надеяться, что я поверю в твое молчание. Что ты не проболтаешься первому же, кто предложит тебе тепло и еду. Надеяться, что я не решу перестраховаться и не найду тебя раньше, чем это сделают твои или мои враги. Он выдержал паузу, вгоняя каждый вариант исхода глубоко в душу омеги. Давая время обдумать. — Или остаться. Принять мои правила. Принять то, что твоя жизнь теперь принадлежит мне. Что ты втянут в ту... В ту войну, которую я веду сейчас, — его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым, — И в ответ твое любопытство получит ответы. Ты перестанешь быть кроликом. Я научу тебя быть волком. Или, по крайней мере, ты научишься кусаться так, чтобы от тебя отстали, омега. Чонгук сидел, парализованный. Его разум лихорадочно работал, взвешивая два варианта. Уйти — одинокий, беззащитный, с клеймом беглеца, в мире, где его ищут и родители, и Чхве, и теперь, возможно, враги Тэхена. Ненадежное обещание безопасности, данное самому себе. Остаться... Остаться с этим дикарем, чье прошлое было окутано кровью и тайнами. Принять его железные правила. Стать его... Кем? Пленником? Учеником? Собственностью? И тогда он посмотрел в эти темные глаза. Увидел в них не только опасность, но и странную, искривленную честность. Тэхен не обманывал его. Не сулил рая. Он предлагал выживание. Суровое, жестокое, но реальное. И знание. Ответы на вопросы, которые жгли его изнутри. Он вспомнил прикосновение его рук, сдерживающих дрожь. Его голос, заставлявший дышать. Его взгляд у камина — внимательный, оценивающий, но не уничижительный. Вспомнил семью, родной дом, свое окружение. Чонгук медленно выдохнул. Его собственные руки перестали дрожать. Он поднял голову и встретился взглядом с Тэхеном. — Я остаюсь, — сказал он. И его голос, к его собственному удивлению, прозвучал твердо. Что-то промелькнуло в глубине глаз Тэхена. Что-то быстрое, неуловимое. Не удивление. Не радость. Возможно... удовлетворение. Как у стратега, чей расчет оправдался. Он выпрямился, отхлебнул из кружки и кивнул. — Хорошо. Поза альфы стала более расслабленной, но в ней чувствовалась собранная, готовая к действию пружина. — Теперь ты можешь спросить, — разрешил он. — Один вопрос. Выбирай с умом. Чонгук не стал раздумывать. Ответ на этот вопрос он хотел узнать больше всего. — Подразделение 141... Кто вы такой? Кем вы были? Тэхен откинул голову на спинку кресла, его взгляд уставился в потолок, словно вглядываясь в призраков прошлого. — Я был солдатом, — начал он, и его голос стал глухим, отстраненным. — Элитного подразделения. Не тем, кто марширует на парадах. Нас готовили для другого. Для тихих, грязных дел, о которых никто не должен был знать. Он умолк, и тишина повисла тяжёлым, звенящим колоколом. Чонгук боялся пошевелиться, боялся спугнуть это редкое, хрупкое откровение. — Мы выполняли приказы, — Тэхен произнёс это слово с таким ледяным отвращением, что Чонгук почувствовал мурашки на коже. — Не задавая вопросов. Пока один из приказов не оказался ловушкой. Не для врага. Для нас. Его пальцы сжали ручку кружки так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Чонгука, он говорил в пространство, в прошлое. — Нас бросили. Отсекли пути отхода. Слили координаты. — Он коротко, безжалостно хмыкнул. — Старая, как мир, тактика. Пешек приносят в жертву, чтобы сохранить ферзя. Только в роли ферзя был какой-то генерал или политик, чью грязную операцию нужно было скрыть. А в роли пешек… — Его голос сорвался, и он резко отпил чай, будто смывая со рта горький привкус тех слов. Чонгук слушал, затаив дыхание. Он смотрел на этого могучего альфу, и перед ним вдруг возник образ не грозного хищника, а загнанного в тупик волка, которого предала своя же стая. Весь его цинизм, его стальная броня — это не сущность. Это панцирь. — Те, кто успел понять это и выжить… стали неудобными свидетелями. Целью, — Тэхен произнёс это ровно, констатируя факт. — Я выбрал исчезнуть. Предпочёл быть призраком больше, чем трупом с медальоном на груди. Альфа умолк. Он не вдавался в детали, но в этой тишине было всё: боль потерь, ярость преданного воина, холод одиночества. Он не плакал, не кричал. Его молчание было громче любых слов. Тэхен поднялся с кресла. Его лицо снова стало непроницаемой маской. — Хорошо, — повторил он, и в его тоне вновь зазвучала привычная властность. — С завтрашнего утра начнется твое настоящее обучение. Я научу тебя не выживать, а побеждать. Он подошел к Чонгуку и остановился перед ним, смотря сверху вниз. Его тень накрыла омегу. — Первое правило, которое ты должен запомнить на всю оставшуюся жизнь, какой бы короткой она ни оказалась: доверяй инстинктам, — он бросил беглый взгляд на окно, по которому барабанил дождь. — Но всегда проверяй факты. Он протянул руку. Не для удара. Не для угрозы. Он просто положил свою большую, теплую ладонь на голову Чонгука. Жест был одновременно властным и... обладающим. В нем было что-то древнее, альфье — признание своей собственности, своей ответственности. — А теперь иди спать, кролик, — его голос смягчился на полтона. — Завтра рано вставать. Чонгук, все еще находясь под гипнозом от этого прикосновения, кивнул и побрел в свою комнату. У порога он обернулся. Тэхен стоял у большого окна, отодвинув край тяжелой шторы. Он смотрел в ночную тьму, и его профиль был резок и суров. Но на этот раз, глядя на него, Чонгук почувствовал не прежний леденящий ужас, а нечто иное. Трепетное, острое ожидание. И готовность. Слабую, робкую, но — готовность учиться. Противостоять. Они больше не были пленником и тюремщиком. Они были учителем и учеником. Их судьбы теперь были связаны тайнами и тихим соглашением, заключенным в ночи. И где-то там, во тьме, затаилась угроза, которая скоро проверит эту новую связь на прочность. Альфа кинул взгляд в окно, затем проводил глазами омегу и ушел в кабинет. На этот раз за стеклом, в непроглядной черноте леса, мерцали уже не один, а три отдельных огонька. Тусклые, красноватые, как глаза голодной стаи. Лицо Тэхена окаменело. Он видел это раньше. Один наблюдатель — разведка. Три — группа наблюдения, подготовка к штурму. И это случилось сразу после визита Юнги. Слишком быстро, чтобы быть простым совпадением. — Твою мать, — вырвалось тихое шипение. Он знал. Он чувствовал. Инстинкты не подводили, они не ошибались. Кто-то сливал информацию прямо из-под его носа. Мин Юнги, его верный товарищ, его друг, теперь возглавил список подозреваемых. План «Тихий Шторм» был мертв. Его местоположение раскрыто. Его друг... его друг оказался змеей. Старая рана от предательства разверзлась с новой силой, жгучей и ясной. Но на этот раз все было иначе. На этот раз у него был тот, кого нужно было защищать. Тот, кто, сам того не зная, стал причиной его окончательного убеждения в своих догадках. Мин не приехал бы, если бы кому-то не нужно было проверить дом — слежка наверняка заметила незнакомого омегу. Кто, если не заботливый милый друг, может навестить Тэхена, хотя тот четко отдавал указания не приезжать при составлении плана? Тэхен шагнул к столу, зацепившись глазами за свой спутниковый мессенджер, который почти неделю лежал в безмолвии. Он больше не нуждался в скрытности. Теперь ему нужны были скорость, информация и тотальный контроль. Альфа достал из ящика стола компактный ноутбук, включил его, в пару кликов подключил к спутниковому мессенджеру. Десятки пропущенных сообщений от его подчиненных, сообщения о взломах, о пропавших. Он пролистал их, его пальцы летали по клавиатуре с привычной скоростью. Он не читал, он впитывал информацию, составляя новую картину происходящего. Он отправил три зашифрованных сообщения. «Немедленная диагностика всех систем. Ищем утечку. Фокус на Мин Юнги. Все его доступы — заморозить.» «Переводим все структуры в режим осады. Мое местоположение раскрыто. Ожидаю атаки. Готовьте контрмеры по протоколу «Феникс».» «Нужен экстрактор. Координаты прежние. Завтра к полудню. Плюс один гражданский.» Чонгук. Тэхен откинулся на спинку стула, глядя на потолок. Его первоначальный план, холодный и безжалостный, был перечеркнут. На его месте рождался новый, более опасный, более личный. План, в котором омега-беглец из богатой семьи был не случайным довеском, а ключевым элементом. План, в котором не было места Мин Юнги. Одно имя вычеркнуть, другое вписать — сложнее, чем кажется. Тот план, что был до этого — «Тихий Шторм» — был планом хищника в засаде. Теперь всё изменилось. Ли Сонхун. Это имя было синонимом системы, которую Тэхен презирал. Сонхун не возглавлял банду. Он управлял многоголовой гидрой, вплетенной в экономику и политику. Его «Синдикат» не грабил банки — он их покупал. Не устранял конкурентов пулями — он душил их законодательством, которое сам же и лоббировал. Их сила была в легальности, в паутине связей, в безупречных костюмах и громких титулах. И Ли Сонхун видел в Тэхене угрозу самой основе своей власти — предсказуемости и контролю. Тэхен был сбоем в системе, вирусом свободной воли, которого нельзя было ни купить, ни запугать. И теперь их война вышла на новый виток. Это была уже не просто борьба за выживание или рынок. Предательство Юнги, человека, которому он доверял как брату, вскрыло старую, гноящуюся рану. Это была война на истребление. Ли Сонхун хотел стереть его с лица земли, чтобы доказать: система непобедима. Но он просчитался. Он не учел одного — случайность. Он не знал, что у Кима теперь есть неизвестная, нераскрытая переменная в уравнении их войны. И это меняло всё.