Калинов мост

Да от этой баенки до горенки Да есть и мостики калиновы Перекладины малиновы, Да есть и столбики точеные, Да есть головки золоченые Да на этих-то головочках Да там сидят да птицы-пташицы. Они поют да жалобнешенько, Ой, жалки песенки да с горючими слезами.

      Лес, визгливо скрипя, покачивается от ветра, словно готовится обвалиться вековыми деревьями. Животные носа своего не показывают, только мелькают жёлтые глаза в траве — и Аякс сжимает рукоять меча, думая, нужно ли ждать нападения. Плечи напрягаются, ноги пригибаются. Он столько лет провёл на битвах с нечистью, что ожидает появления беса из каждой тени.       Холод щекочет кожу и подмышки. Чьё-то глухое дыхание раздаётся у уха, но когда Аякс, вздрогнув, отскакивает и с металлическим свистом достаёт меч, никого поблизости не оказывается.       Взяв клинок поудобнее и гордо выпрямившись, княжич Алексей шаркает и устремляется к поляне, освещенной полной луной.       Посреди неё, на серо-зелёной траве, виднеется дом. Деревянный сруб чернеет на фоне елей, иногда слегка покачиваясь. В окне виднеется чернота и белые занавески, а стены покрыты тонким слоем росы. Влажная трава холодит кожу, длинные стебли некоторых растений, торчащих на его пути, царапают и хлещут, оставляя тонкие красные полосы. Рубашка тут же намокает и неприятно прилипает к коже. Пару раз Аяксу приходится взмахнуть мечом, прежде чем он останавливается у избы и, прокашлявшись, произносит: — Избушка-избушка, встань к лесу задом, а ко мне — передом!       Тонкая струйка белого дыма из трубы, захлебнувшись, прерывается, чтобы закрутиться вслед за движением. Медленно и устало выпрямив птичьи серые ноги, покрытые жёстким куриным пухом, изба переваливается и наконец поворачивается к Аяксу. Слышится отборная брань, когда она, не выдержав собственной тяжести, накреняется, и в этот же момент сруб наконец выпрямляется и опускается в примятую влажную траву, как в гнездо.       Княжич, задрав голову, смотрит на то, как она устраивается, точно курица-наседка, и сглатывает. Вымазанная красным дверь украшена черепом без челюсти, и он не знает, сможет ли уйти отсюда живым.       Яга выходит под аккомпанемент скрипа косяка, расправляя складки задравшегося платья. Аякс замирает, чувствует, как его лицо вытягивается. Он слышал, что Баба Яга — старуха, живущая на краю леса, а перед ним предстаёт женщина, пожалуй, немного старше его собственной матери. На строгом лице появились первые морщины, белые волосы её спрятаны под кокошник, переливающийся белыми и голубыми камнями. В длинных рукавах виднеются переливающиеся, точно сияние севера, птичьи перья. Цепко осмотрев княжича льдисто-голубыми глазами, она громко и надменно произносит: — Зачем пожаловал, Алексей, сын Владимира?       Вдохнув и выдохнув, он мужается, одёргивает край подпоясанной красной рубашки и кланяется. Только после этого выпрямляется, замечая каплю одобрения в глазах Яги, и произносит: — Я, бабушка… — Не бабка я тебе, — морщится ведьма и складывает руки на груди. — Имя мне Марья Моревна, я теперь вместо Яги тут ведаю. Зачем пожаловал? Говори!       Поляница сжимает зубы, словно он мучает её, занимая время, а потому Аякс слегка кивает, извиняясь, и продолжает: — Марья Моревна, мне нужно пройти через Калинов мост. — Неужто Кощея убить хочешь? — насмешливо тянет она, а роса на избушке начинает покрываться инеем. — Его ни я, ни богатыри не одолели, а ты хочешь к самому нечестивому царю да в лапы? Справиться можешь с ним, поди? — Бесы Кощея всему Тридесятому Царству жить не дают. Люди от голода гибнут, остальных нечисть съедает. Помоги мне перейти через Калинов мост, дай возможность убить Кощея, — он снова кланяется, не замечая, как на лице женщины появляется горькая улыбка.       Она, вздохнув, взмахивает рукой и разворачивается, не дожидаясь, пока Аякс разогнётся, чтобы сказать ему: — Уж входи тогда, милок! Чай, раз Кощея погубить хочешь — не обижу. Накормлю, напою, в баньке попарю, и спать уложу, с дороги ведь.       Лес жутко скрипит и шумит в такт её словами, лисы тявкают в траве, кто-то заливисто смеётся — а Аякс, вложив меч в ножны, забирается в избушку. Тёплое помещение захватывает его, мягкий свет усыпляет, и он сам не понимает, как съедает плошку борща, как оказывается в нём горячий мёд, как грязь и невзгоды снимает с него дубовый веник и как топит в себе мягкость перин.       А Марья Моревна, смотря на него льдистыми глазами, гладит его и приговаривает: — Спи, милок, спи. Завтра покажу тебе Калинов мост. А теперь тебе спать надо.       Губы у неё трупно-холодные. В веренице действий и мыслей это Аякс запоминает лучше всего, когда она целует его в лоб, после чего княжич забывается мёртвым сном.

***

      Все кажется слегка серым. Окрашенный серостью огонь трещит в печи. Припыленная серостью вода плещется в тазу. Аякс моргает и осматривается, не понимая, почему мир стал блёклым, и замечает изучающий взгляд.       Марья Моревна, хмыкнув, сгибает последнюю ленту лыка, что-то нашептывая, и Аякс видит, как серость пропадает с материала. Яркие лапти оказываются на столе, а ведьма, встав, произносит: — Собирайся. Проведу тебя через Калинов мост.       Быстро умывшись и позавтракав безвкусной кашей, он оправляет рубашку и встает перед выходом, натягивая сапоги. Марья Моревна, заметив это, вдруг шипит, точно кошка, и говорит: — В своей обуви только мертвый переходит! — Аякс выпрямляется, так и не застегнув сапог, и ведьма протягивает ему яркие лапти. — Держи, заговорённые. В мёртвом царстве свои сапоги наденешь, а сейчас мост с лаптями перейдешь. Знаешь, почему мост Калиновым называют? — Из-за калины? — хмурится княжич и наклоняется, чтобы сменить обувь. — Вроде бы не Иван, а дурак-дураком, — притоптнув, отчего украшения на её платье начинают звенеть, восклицает Марья Моревна. — Река Смородина огненная, а мост над ней — железный. Вот и раскалён этот мост добела!       Аякс вздрагивает, услышав это, и смотрит на тонкие лапти на ногах, но понимает, что спорить с ведьмой нельзя, а потому просто следует за ней.       Лес погружён во тьму, полумесяц на небе улёгся на спину, вскинув рога-кончики, точно удивительный зверь. Аякс оглядывается, щурясь, и видит жуткие жёлтые глаза меж стволов. Марья Моревна, взмахнув длинными рукавами, только кивает им, и животные сразу исчезают. Княжич чувствует, как у него заполошно бьётся сердце, и, не выдержав, подходит к ней и спрашивает тихо: — Это ведь не бесы? — Бесы рядом со мною не водятся. Они знают, что я сильнее, а потому к моей избе не подходят. Пошли, проведу тебя к мосту на Ту Сторону.       Новые лапти неприятно скрипят, мягкая подошва продавливается под его сильными шагами, и Аякс чувствует влагу податливой земли. Марья Моревна идёт ровно, только юбка её бледно-голубого платья слегка колышется. Ровная осанка, голова вперёд — словно перед ним не богатырша, а Царица. В её белых распущенных волосах звенят тонкие серебристые цепочки, мелкие монетки, а тонкий кокошник острым пиком вбивается в небо. Когда они заходят в лес, деревья расступаются перед ведьмой, а Аякс начинает слушать её отрывистую речь: — Ты, милок, Кощея не знаешь. Родилась я у моря, да он своих бесов ко мне послал, когда мне замуж пора было выходить. Я ему отказала дважды, на третий раз он меня схватил. Но не подумал, что я хитрее окажусь, — она улыбается, и княжичу становится жутко. — Я его схватила да в брачную ночь в цепь и заковала. Потом женился на мне Царевич, Иван, да тот как раз дураком и оказался — выпустил Кощея. Кощей освободился и меня похитил, и жила я в его тереме, пока Иван меня не спас. Даже Яга помогала Кощея одолеть, да только… — в её голосе слышится горечь, и женщина кривится. — Когда мы думали, что Кощей мёртв, а беда миновала, вышли бесы. Кощей свою смерть спрятал так, что мы и знать не знали, где она. Зато нас обманул всех. Сначала Иван, потом богатыри искали его смерть в игле, да не нашли. Ни одна игла силы над Кощеем не имела. Единственная, кто знала тайну, Яга, уже давно сгинула. — Игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце… — ведьма кивает на слова Аякса, и он хмурится. — Как мне тогда Кощея одолеть? — Ищи самое ценное. Коли одолеешь его — и меня от ноши моей освободишь, и весь род людской от бесов.       Темнота леса сгущается, чтобы выплюнуть их на шумный серый берег. Аякс, оглядевшись, жмурится от жара. Чёрная река, грохоча, перекатывается по валунам, а тонкий металлический мост, окружённый почерневшими деревьями, сияет, раскалённый. Ведьма останавливается у кромки леса и кивает. — Переходи через мост, княжич, да осторожно, лапти не снимай, иначе тут же и сваришься. Больше я тебе не помощница, сам должен Кощея одолеть.       Аякс, вздохнув, глубоко кланяется, проводит рукой по чёрной влажной земле, и Марья Моревна только усмехается. — Спасибо тебе, Марья Моревна, за пищу и кров, за помощь твою и мудрость. — Иди, милок, не задерживайся. Нельзя тебе в нашем Царстве долго быть.       И, взмахнув белыми рукавами, она уходит.       Жар облизывает ноги, он весь потеет, становится душно. Хочется схватиться за перилла, но Аякс смотрит на них и понимает, что тут же сгорит. Первые шаги даются бодро, но с каждым следующим Аяксу становится всё тяжелее. Словно в жаре на него обрушиваются болезненные крики всех, кого он знал, видел и не знал вовсе. К середине кожа его становится красной, как у варёного рака, и княжич, задыхаясь, с трудом переставляет ноги и сжимает эфес меча. Холодный металл рукояти словно возвращает его, и он на секунду позволяет себе остановиться, осмотревшись.       Чёрная река шумит, брызги её почти достают до его ног. Белеющий металл моста пытается коснуться лаптей, да на тех словно иней виднеется. А по самому мосту, подрагивая, точно мираж от горячки, движутся тени. Сотни, тысячи теней. Они кричат, извиваются, сгорают и тут же появляются. Замерев, Аякс наблюдает за тем, как мужчина, похожий на мясника, проходит мимо и сгорает к концу моста, и осознает, что перед ним все мёртвые, ведь ни у кого из них нет своих лаптей.       Вздохнув и поправив поясок, Аякс заставляет себя ускориться и выходит наконец на другой берег.       Стянув лапти и поменяв их на сапоги, Аякс оглядывается и вдруг понимает, что моста за ним нет. Вокруг тихо скрипит жуткий лес, такой же, какой вёл его к Марье Моревне, только серый, точно пеплом его осыпало. Жёлтые глаза мелькают то тут, то там, не приближаясь. Тишина стоит гробовая, словно он попал в чью-то могилу. И вместо луны на небе только странная серая полоса, словно веко, готовое открыться и показать чей-то глаз.       Вздохнув, Аякс выпрямляется, перехватывает лапти и осматривает поляну, на которой он находится, словно здесь будет дорога, но вместо этого обнаруживает странную птицу.       Ворон, увидевший его, расправляет крылья и пронзительно каркает. Сидит на обугленном пне, вцепившись в него острыми когтями, а потом, пророкотав, вдруг произносит: — Алексей, княжич! По душу Кощееву пришёл!       На карканье отзывается одна птица, другая, и уже через минуту весь лес начинает гудеть, а тьма — сгущаться. Аякс достаёт меч из ножен и готовится обороняться, вскидывает руку, да только тенью оказываются сотни птиц. Серые, чёрные, припылённо-пёстрые. Они хлопают крыльями, истошно кричат и окружают его, и Аяксу совершенно не помогает, когда он начинает от них отмахиваться. Долго он бьётся, коротко ли, непонятно, но когда птицы вдруг прекращают, а поляна оказывается усеяна окровавленными трупами, он опускает меч.       Вдруг стая налетает снова, и изморённый Аякс сдаётся, чувствуя, как падает в темноту.

***

      Вздрогнув, Аякс морщится от того, как тянет руки. Холод щекочет рёбра и подмышки, ветер гуляет по коже, покусывая. Перед глазами всё мыльное, и так жутко натирает запястья, словно…       Задрав голову и промогравшись, Аякс дёргает цепи на пробу раз, второй, и понимает, что не может сбежать. Он, точно кусок мяса, прикован к потолку. Без рубашки, без лаптей и даже без сапог. Только штаны его, изодранные птицами, прикрывают ноги. Он чувствует себя потным и грязным после жара Калинова Моста и потому морщится, когда приоткрывается дверь.       А потом весь замирает, смотря на вошедшего, чтобы через секунду снова дёрнуться в воинственном порыве.       Мужчина подтягивает длинный, обшитый золотом кафтан и проходит в холодную камеру, внимательно изучая его. Аякс бы, не будь он в таком положении и не понимая, кто перед ним, назвал бы его красивым. Умное лицо, слегка прищуренные глаза подведены алым, шёлк рассыпавшихся по плечам волос переливается в бледном свете. Золотые зрачки смотрят так внимательно, что становится стыдно за свою наготу. Но Аякс видит корону из костей и золота, видит маленький череп на его груди, приколотый, как брошь, и снова пытается вырваться, чувствуя, как цепи врезаются в кожу.       Кощей Бессмертный, Царь подземного царства.       Он ухмыляется, глядя на жалкие попытки Аякса сбежать, а потом подходит к скамье. Берёт с неё ковш, наливает из бочки кристально чистую воду и подносит, шелестя шёлком платья, к губам княжича. Он сопротивляется, уводит голову, отчего цепи звенят, и тут же холодная вода оказывается у него на лице.       Рыжие волосы намокают и прилипают ко лбу, несколько капель стекают по шее, ключицам, бегут по коже вниз, к штанам. По оставшейся на потной коже дорожке вдруг проходится острый ноготь, и Аякс весь вздрагивает, чувствуя унизительную мелкую боль. — Княжич, да ещё и лично. Давно у меня не было гостей, — Кощей достигает кадыка и вдруг надавливает на него, отчего Аякс начинает давиться. — Ты ведь… убить меня пришёл? — Ты, урод, только смерти и достоин, — отвечает Аякс, понимая, что горло дерёт, ведь он не пил долгое время. Тут же одна из капель соскальзывает с чёлки, скатывается по щеке прямо ему на губы, и княжич слизывает её, что замечает Кощей. — Пренебрегаете моим гостеприимством, княжич? Не так страшно. Думаю, однажды вы будете молить меня, чтобы я дал вам хотя бы плошку воды. Ведь, в отличие от вас, я довольно терпелив, — и, улыбнувшись, Кощей отходит и вдруг произносит: — Не кормить, не поить, с цепей не снимать! Посмотрим, сколько строптивец продержится, пока наконец я не стану достойным разговора с… княжеской особой.       Аякс облизывается снова, когда капля попадает ему в рот, и тут же кашляет. За коричнево-золотым кафтаном закрывают дверь, и он, вздохнув, пытается поймать равновесие, чтобы было не так больно висеть.       Боль жжёт руки, мысли гудят, но вскоре, в холодной камере почти без света, всё забывается, и Аякс засыпает тяжёлым сном.

***

      На третий день Аякс начинает глухо выть севшим голосом, брыкаться и задыхаться. Время, словно бесконечное, тянется, как смола по дереву. Цепи вонзаются в кожу всё глубже, как будто оплетают кости. Грязь и вонь наполняют камеру, а его сильное, закалённое в боях тело бесконечно дрожит. У него больше нет положений, где ему не больно и не плохо. Где он может балансировать и пытаться сохранить достоинство. Вся вода, даже пот, высохла. Только холод, остужающий горячие щёки, спасает его.       Ему видятся сёстры и братья. Видится отец, воевода, боровшийся с кощеевой нечистью годами. Видится мать, вместе с кухарками готовившая пироги на праздники. Видится Светка — девка из ближайшей деревни, носившая летом ягоды. Клюква у неё всегда была кислая, а руки — белые, нежные-нежные. Аякс, завидев её из окна своих покоев, всегда бежал первым, а потом, когда корзину с ягодами забирали дворовые, кружил её в поле. Матушка всё вздыхала, что ему стоит дождаться, когда Светка дорастёт до брачного возраста. Но бесы напали на них незадолго до сватовства — и Аякс, собрав вещи, отправился сразить Кощея. Он думал, что если одолеет его, то и Свету ему в жёны отдадут, и жить они смогут припеваючи.       Не одолел.       Скуля от боли, задыхаясь от ужаса и отчаяния, плача без слёз, он дёргается раз, другой — и вдруг цепи, скрипнув, проскальзывают по рукам. Как обезумевший, он впивается в это зрелище взглядом, уже привыкший к темноте и научившийся различать контуры и оттенки серого цвета, и снова дёргает. Раз, другой, от трения и слабости кожа рвётся, но наконец он освобождает одну руку. Цепь только сиротливо звенит и покачивается, пока Аякс, почти рухнувший на пол, не подхватывает её, чтобы подтянуться.       Вторая даётся тяжелее. Он то и дело соскальзывает вниз, повисая на одной руке, отчего плечо выворачивает и жутко вытягивает. Запястье почти не двигается от боли, кровь тёплым ручьём сочится из порванной кожи. Наконец он находит, в какую сторону цепь легче разболтать, и принимается дёргаться, отчего она вся трещит. Наверное, сейчас к нему явятся. Наверное, убьют окончательно, не желая держать строптивого пленника. Наверное, он не сможет выбраться из темницы. Но он не сдастся.       Как обезумевший, он весь дёргается, слышится хруст выламываемого запястья, и Аякс, вскрикнув, достаёт руку, после чего падает на грязный пол.       «Тишина», — подмечает он, понимая, что никакой возни или скрипа засовов не слышит.       Он сидит, покачиваясь, на грязном от его собственной мочи и влаги подземелья полу, а потом с трудом поднимается. На левое запястье опираться нельзя, а потому приходится сосредоточиться на правой стороне. Балансируя и шатаясь, он доходит до бочки с водой и буквально падает к ней, пытаясь напиться.       Первый глоток обжигает, второй — освежает. Вода смывает кровь и пот, убирает жар и боль. Он пьёт, кажется, невероятно мало и бесконечно долго, пока наконец не чувствует, что пустой живот его наполнился. Потом, взяв ковш здоровой рукой, окатывает себя. Снимает штаны, понимая, что те изодраны и испачканы, и садится на лавку.       В темноте видно, как цепи с грустью извиваются, выискивая своего пленника, а Аякс, оказавшись на жёстком дереве, напоенный, наконец забывается полноценным сном.

***

      Он просыпается от того, что кто-то перебирает его волосы. Тонкие ногти слегка касаются лба, пахнет мылом и травами. Голова тяжёлая, грузная, словно он не проснулся у себя, а побывал в кощеевом царстве, и…       Вздрогнув, Аякс пытается встать, но чужие руки пригвождают его к чаше ванной. Мыльная вода, всколыхнувшись, выплёскивается за борт, а Аякс весь сжимается, слыша уже знакомый грудной голос над ухом: — Тише.       Он абсолютно нагой, кожа его распарена от тёплой воды, мыло стекает по плечам. От кощеевых ногтей остаются тонкие полосы царапин, и Аякс с ужасом наблюдает, как те становятся всё более яркими с каждой секундой. Царь подземного царства же, довольно хмыкнув, возвращается к намыливанию его головы. Пена щиплет глаза, рыжие вихры теряются в белых пузырях. Аякс вдруг замечает, что перед ванной стоит отполированное зеркало из чистого серебра. Кощей сидит у его головы, слегка склонившись, в одном халате, и почему-то довольно улыбается.       В комнате Аякс, осторожно оглядываясь, замечает только множество баночек, трав, кусков мыла и свечей. А ещё — украшения. Женские, мужские. С драгоценными камнями и без. Бусы, кольца, браслеты, короны. Всё свалено в беспорядке, в каждом углу что-то блестит. Сокровищница Кощея, о которой он слышал, всегда была больше, чем любая человеческая, но вдруг Аякс понимает, что для Царя мёртвых всё это — просто безделушки, которые он так легко раскидывает за ненадобностью.       Кощей наклоняется, и шёлк его рукавов шелестит, задевая прохладой шею Аякса. Княжич слегка поворачивает голову, пытаясь понять, что происходит, а потом жмурится, когда Кощей выливает на него воду. Белая мыльная пена стекает, пока подземный Царь, словно играясь, ерошит его волосы: — У нас здесь нет солнца, хорошо, что твоя голова может его заменить. Рыжая, яркая… — вдруг он цепляет одну из прядей и скручивает её, из-за чего Аякс вынужден дёрнуться и лечь на бортик, вдруг видя перед собой хитрые золотые глаза. — Неужели княжичу наконец понравилось моё гостеприимство? — Нет.       Аякс старается отвечать ровным голосом, но это даётся ему с трудом, так как горло снова хрипит. Кощей же щурится, поджимает губы, и всё его красивое лицо искажается разочарованием. Вздохнув, он отворачивается и тянется к столику, чтобы взять какую-то щётку, а потом принимается распутывать Аяксу кудри со страшным рвением и злостью. — Жаль, что солнышко так не радо моим стараниям. Но… — руки его вдруг жёстко берут его голову, пальцы Кощея давят княжичу на виски, и он в ужасе смотрит в блестящую поверхность зеркало. — Раз здесь нет солнца, я достану тебя. И не так важно, будет твоя голова на теле, или… — Царь наклоняется к самому уху и вдруг шепчет, отчего воздух щекочет Аяксу раковину, — висеть в стеклянном шаре под потолком.       А потом выпрямляется и принимается, как ни в чём ни бывало, расчёсывать княжича.       Когда Кощей заканчивает, появляется несколько ворон. Они несут какие-то обрывки ткани, украшения, камни. Они с бульканьем падают в воду, рассыпаются со звоном по каменному полу. Кощей подхватывает алый, расшитый золотом халат и расправляет его, явно призывая Аякса встать. Княжич, оглянувшись, рдеет и морщится, не желая представать в таком виде перед врагом, и Царь с холодным выражением лица произносит: — Раз уж недоволен княжич нашим гостеприимством… — он поворачивается и рокочет, отчего вороны начинают бесконечно каркать. — Верните цепи!       Две вороны подхватывают шёлк халата, а из ванной вдруг вылезает холодная золотая цепь, словно змея, обхватывает тело Аякса и выталкивает из воды. Княжич не успевает даже дёрнуться, только вскрикивает прорезавшимся голосом что-то невразумительное. Цепь и вороны одевают его, после чего золото сковывает ему руки, и сломанное запястье начинает жутко болеть. Гаснут свечи, вороны, беснуясь, кружат под потолком. А Аякс, выпав из ванной на мокрый пол, смотрит на вздёрнутый мысок кощеевого сапога и слышит пронзительное: — В Сокровищницу его. Там ему и место.       И Царь уходит, оставив открытой дверь, в которую утаскивают Аякса.

***

      Полная золота и драгоценных камней холодная комната предстаёт перед ним. Как только Аякс оказывается в ней, вороны исчезают, а цепь спадает. Звеня, она обрушивается на пол, и Аякс наконец встаёт на ноги, пытаясь осмотреться.       Изломанное запястье страшно болит, а синева недвусмысленно намекает, что надо его вправить. Оглядевшись в полутьме, княжич замечает какой-то платок, и устремляется к нему. Шёлк перевязывает плохо, постоянно выскальзывает, но Аякс, с сжатыми зубами вправив кость, тут же принимается обматывать руку тканью. Прищурившись, оценивает свою работу и потом, цокнув, начинает оглядываться. — Самое дорогое…       Слова Марьи Моревны всплывают в голове. Почему-то Аякс уверен, что среди этих гор золота, украшений, шелков он не найдёт нужного. Что скорее самый блёклый и грязный подсвечник будет ценен для Царя Мёртвых, чем все присутствующие здесь монеты. А потому княжич начинает бродить, чтобы найти, где ему устроиться.       Ходит долго, но свечи, установленные то тут, то там, почти не прогорают. Изредка появляются вороны. Они смотрят на Аякса и тут же исчезают в темноте бойниц, пробитых в стенах. Тут холодно, но дышится легко, и потому Аякс не беспокоится из-за того, что он в одном халате.       Наконец он находит огромную кровать, слегка пыльную, в самом углу. Она кажется достаточно крепкой, и Аякс, потрогав её здоровой рукой, удостоверяется в этом. Чёрное дерево сулит ему хороший сон, а потому княжич, оглянувшись, устремляется обратно, ко входу, ведь видел там платяной шкаф.       «Очень хочется есть», — думает он, понимая, что среди мёртвого золота нет даже старой крошки хлеба или чарки вина. В полутьме он находит только блюдца да стаканы, и при этом — ни одного зёрнышка. Пустой желудок гудит, напоминая о себе, и от редких толчков боли Аяксу приходится сгибаться. Добравшись до шкафа, он находит там не только несколько шёлковых халатов и пыльных подушек, но и штаны, которые надевает, чтобы не мёрзнуть. Перетащив всё добро к кровати, он устраивается на ней и, свернувшись калачиком, ложится в шелка. Вскоре он согревается, но голод и дотянувшееся до него отчаяние сжирают изнутри. Он понимает, что шансов у него всё меньше и меньше. Что чем дольше времени он проведёт в Царстве Мёртвых — тем меньше у него шансов уйти. А потому, всхлипнув, Аякс прячется под тканью и позволяет себе заплакать. Отец говорил, что мужчина плакать не должен никогда, кроме как на похоронах, но теперь Аякс, чувствующий, как скребётся в груди горе и беспомощность, закусывает ткань, хлюпает носом и воет. Воет и молится о спасении из этого места, или о быстрой смерти, лишь бы никогда больше не видеть кощееву сокровищницу.       Одна из птиц, моргнув, скрывается в бойнице и уносит весть о рыдающем княжиче своему хозяину.

***

      Когда Аякс просыпается, он обнаруживает, что птицы суетятся и кружат, перекрикиваясь: — Княжича к столу! Княжича к столу!       С трудом поднявшись от голода и усталости, Аякс со смесью ужаса и жажды смотрит на накрытый перед ним стол. Он ломится от яств, вино, фрукты, мясо — всё чуть ли не вываливается из тарелок. Яркий запах зажаренной свинины щекочет ноздри, бурлит самовар, а свечи весело подрагивают.       Что-то скрипит, и Аякс успевает только дёрнуться, когда цепь, приведшая его сюда, оплетает его тело. Руки не сдавливает, вместо этого, точно на поводке, тянет к столу — и он вынужден только переставлять ноги, чтобы не свалиться. — Княжич за столом! Княжич за столом! — перекрикиваются вороны, вдохновившись, когда Аякса насильно сажают за стул.       У него стекает слюна, желудок урчит. От обилия запахов и долгого голода начинает тошнить. Цепь, перетекая, обхватывает здоровую руку и заставляет его потянуться к ложке, тут же перед ним возникает тарелка с борщом, но княжич, отклонившись, звонко произносит: — Не буду!       Крылья хлопают и взметаются, а еда вдруг исчезает прямо у него на глазах. Стол, стулья со стуком и скрипом начинают вышагивать, скатерть сминается в один шар, словно не было на ней сотни блюд. Взмахнув единственной торчащей кисточкой, она прыжками добирается до стола и усаживается на нём, точно игривая девчонка на телеге. Аякс же стоит, скованный, и слушает воронье карканье, пока оно вдруг не затихает, и над ухом не раздаётся грудное: — Не будешь?       Аякс, вздохнув, медленно разворачивается и останавливается, заглядывая Кощею прямо в глаза. Вчера он все слёзы выплакал, и от этой пустоты ему становится всё равно, что с ним сделают. Чем раньше он умрёт — тем лучше, а потому княжич произносит твёрдо: — Не надо мне твоих яств и шелков. Я пришёл сделать всё, чтобы ты отозвал своих бесов из нашего Царства, а не для того, чтобы тебя развлекать и пировать с тобой.       Кощей улыбается, алые линии под глазами выделяются ещё сильнее. А потом, засмеявшись, Царь пару раз хлопает в ладоши.       Вдруг цепи прижимают Аякса к полу. Стаскивают шёлковый халат, оставляя красные следы, холод обжигает грудь. У начала шеи, между лопатками, вдруг давит чужой каблук, и Кощей, шелестя, произносит: — Молить будешь, чтобы я тебе хоть что-то дал. Чтобы я забрал тебя и себе оставил, чтобы сел пировать с тобой. Я говорил, что могу ждать долго. И пока ты здесь, я не дам тебе умереть — но я дождусь, чтобы ты наконец умерил свою гордыню и начал просить.       Аякс думает, что унижение закончилось, когда Кощей убирает свой сапог с его спины, но проходит не больше минуты — и воздух свистит, а потом на его спину обрушивается жгучая боль. Плеть охаживает его, вспарывая кожу, выбивая текучую кровь. Задохнувшись, Аякс весь взбрыкивается и взвивается, словно пытается уйти, но цепи удерживают его, и вскоре он перестаёт пытаться сдержать голос. Кричит от боли и вопит, забыв о воинской чести, пока под ударами его спина превращается в измученную учеником мясника коровью тушу.       Он насчитывает тридцать три удара, прежде чем пытка заканчивается, а Кощей, взмахнув плетью в последний раз, произносит: — Хлеба ему и воды. И перевяжите раны. Через неделю мы снова побеседуем.       Он уходит, щёлкнув плетью по полу совсем рядом с лицом Аякса, и вороны тут же слетаются к княжичу, чтобы исполнить приказ.

***

      Аякс не знает, сколько времени он здесь.       Аякс может лишь считать, сколько раз ему приносят хлеб и сколько раз град ударов плетью обрушивается на него. С каждым разом мыслей всё меньше. Боли всё меньше. Ни количество ударов, ни порядок действий не меняется.       Кощей всегда приходит, когда свечи на стенах начинают коптить. Медленно меняет их, словно вороны не способны исполнить его волю, и заставляет Аякса наблюдать за собой. За скрипом и звоном золотых украшений, за переливом шелковых тканей. Аякс, спрятавшись среди окровавленных тканей, смотрит и пытается понять, что тому дорого, но каждый раз ошибается. После Кощей вдруг начинает говорить. Рассказывает о далёком прошлом, когда не было ни имени Кощея, ни подземного царства. Золото текло в жилах богов, напитывало землю. Из этих рассказов Аякс узнал, что когда-то и у Кощея было имя.       Чжун Ли.       Странное, неуклюжее. В тишине, после пыток, Аякс пробовал его произносить, чтобы занять голову. Кажется, заморское, Аякс не знал. Кощей, кажется, проговорился случайно и больше не называл себя так, и княжич его не спрашивал.       Зато отвечал ему. Каждый раз одинаково. Кощей, присев на край кровати, спрашивал, будет ли Аякс его. Аякс отвечал, что нет.       Тридцать три удара плетью, перевязка жёсткими вороньими когтями, сухой хлеб раз в день и несколько ковшей воды. Раз в неделю, после заживления ран — ванная. Кощей больше не приходил, но Аякса не отпускали, пока он не смывал с горящей кожи всю грязь. На следующий день свечи начинали коптить — и цикл возвращался к началу.       Сегодня снова коптят. Аякс смотрит на них, пытаясь вспомнить, сколько раз его избивали плетью, сколько раз мыли и сколько — кормили чёрствым хлебом. И не может.       Зато он помнит, что когда-то река Смородинка была чистой и холодной, а вода в ней была освежающей. Что Калинов мост построили позже, и был он поначалу деревянным. Что некогда люди не умирали, а Боги ходили среди них, управляя всем сущим, и только вторгнувшаяся из-за пороков и грехов на землю Бездна заставила поделить мир на живое и мёртвое, на праведное и нечестивое, на белое и чёрное. И что Чжун Ли выбрал перейти через Калинов мост, чтобы сохранить баланс.       Свеча коптит, когда её снимают с подставки. Чжун Ли внимательно осматривает её и тушит, выбрасывая прогоревшую в специальную корзину, потом наклоняется и из другой берёт новую. Аякс снова смотрит, сидя на краю кровати, и слушает затекающие в уши речи. Всё такое привычное, мерзкое и спокойное, что Аякс не удивляется, когда золотые глаза обращаются к нему и Чжун Ли спрашивает: — Ну что, княжич. Станешь моим солнцем?       Глядя на него, Аякс вдруг понимает, что ответит. Молчит, решаясь, и когда уже Кощей тянется, чтобы убрать корзину и взмахнуть рукой, дав команду цепям, хрипло произносит: — Стану.       Кощей счастливо улыбается, а Аякс наконец осознаёт, что он должен делать.

***

      Отдыхая на холодных шёлковых простынях, Аякс тянется к Кощею и медленно проводит рукой по плечу. Кожа у него слегка холодная, в некоторых местах чёрная и переливается золотом. Золота много и в спальне, и во всём дворце. Нет только на Аяксе. Он совершенно нагой, но впервые ему на это всё равно.       Чжун Ли проходится пальцами по его голове, перебирает рыжие волосы. Восхищённо смотрит на блики свечей, играющие в кудрях, и иногда бормочет что-то, похожее на «сокровище моё» и «солнце моё». — Чжун Ли.       Кощей медленно моргает и переносит взгляд на Аякса. Княжич внимательно смотрит на него, а потом, словно решившись, произносит: — Мне нужно… мне нужно вернуться. Сказать родителям, чтобы они меня не ждали. — Это могут сделать вороны, — отвечает Чжун Ли, нахмурившись, но Аякс только мотает головой. — Я… хочу попрощаться со всеми сам. Я вернусь, обещаю!.. — тут же восклицает он и подтягивается ближе, ложась на Царя мёртвых. — Чжун Ли, пожалуйста…       Он подаётся вперёд и целует его, сминая губы, пока Кощей сжимает чужие бока. Они долго провели времени на этих шелках, во взаимных ласках, и потому Чжун Ли, когда Аякс отстраняется, наконец кивает: — Хорошо. Но только на три дня, — он поднимает руку, и Аякс тут же прижимается к его ладони, рдея и расплываясь в улыбке. — Не могу же я отпустить своё сокровище надолго? — Пф-ф-ф, у тебя много сокровищ, — отстраняясь, произносит княжич, словно обиженный. Чжун Ли только усмехается на эту обиду, подтягивает его к себе и обхватывает руками чужие бёдра, пристраиваясь. — Ты — самое ценное.       И Аякс, улыбаясь, забывается в стонах и игре свечей.

***

      Серый мир тлеет, пока Аякс смотрит на шумящую черную воду. С другой стороны высится белая фигура. Марья Моревна, сложив руки на груди, наблюдает за Кощеем, пока тот держит Аякса за плечи. — Ведьма… — шепчет Царь мертвецов, и княжич оглядывается. — Жаль, что она — единственная проводница. — Не беспокойся, Чжун Ли. Я скоро вернусь, — Аякс слегка наклоняет его голову и коротко целует Кощея в губы.       Мужчина расплывается в улыбке и отступает. Чернота мёртвого леса остаётся за ним, и Аякс смотрит на неё, натягивая волшебные лапти. Они ярко светятся в окружающей серости, и он знает, что для Чжун Ли таким же солнцем является он сам.       Вступив на обжигающую поверхность раскалённого моста, княжич медленно переступает, стараясь не смотреть на проходящих мимо мертвецов. Глядит на свои лапти и их обувь, немного замедляется и останавливается на середине.       Чжун Ли хмурится, смотря на него, Марья Моревна, вздрогнув, подаётся вперёд и вскрикивает, а Аякс поднимает ногу и стаскивает первый лапоть. — Нет! Не смей, сгоришь! — раздаётся крик ведьмы, но он не слушает. — Сокровище моё… — выдыхает Кощей, тоже устремляясь к мосту, а Аякс с выражением триумфа поворачивается к нему.       Голая нога опускается на белый от жара мост. Второй лапоть сгорает тут же, выброшенный в воду, и княжич, расправляя руки, громко произносит: — Кощея одолеть можно, только найдя и уничтожив самое ценное! — его голос прокатывается по миру мёртвых, и души, взметнувшись, начинают кричать и смеяться. — Так пускай меня заберёт огонь!       На коже его вздуваются пузыри, рыжие волосы поглощает пламя. Он сгорает за минуту, пылая так ярко, что освещает собой всё пространство серого мира, на мгновение возвращая ему краски. Марья Моревна замирает у Калинова моста и вытирает слёзы, глядя, как утихает пламенная вспышка, а потом смотрит на другую сторону.       И, не переставая плакать, торжественно улыбается, видя, как падает на мёртвую землю корона из костей и золота, окутанная пеплом исчезнувшего Царя.       Ведь Аякс унёс с собой не сокровище, а кощеево сердце.