Scarlet red

      Алые конверсы мерно отбивали ритм по истертому школьному кафелю, в такт залихватским гитарным риффам Arctic Monkeys. Голова в массивных синих наушниках ритмично покачивалась, полностью отрезая Хан Джисона от внешнего мира. Еще один учебный день остался позади, и с облегчением он направлялся к выходу.       Школьный двор встретил его хаотичной симфонией криков, смеха и топота ног — обычная жизнь после уроков. Проходя мимо очередной группы «крутых» старшеклассников, он краем глаза заметил знакомую фигуру.       Парень в потертой кожаной куртке небрежно прислонился к стене, зажав между пальцами сигарету. Его взгляд, тяжелый и пристальный, был устремлен прямо на Джисона. Их глаза встретились всего на мгновение, не больше пяти секунд, но в воздухе повисло напряженное молчание.       Первым отвёл взгляд Хан, ускорив шаг. Парень тоже демонстративно повернулся к друзьям, сделав глубокую затяжку.       Словно они чужие.       Словно не этот самый Ли Минхо регулярно втрахивал его в матрас кровати, словно не он прижимал его своей тяжестью.       Словно не он звонил ему каждый раз, когда напивался, чтобы в итоге оказаться в его постели.       Точно не он.       Так продолжалось уже пять месяцев. Хан с трудом вспоминал, как всё началось. Та самая вечеринка, где алкоголь лился рекой, заполняя дешёвые пластиковые стаканы, а музыка оглушала до потери пульса. Все вокруг танцевали, играли в бутылочку и исчезали в тёмных комнатах.       Он напился тогда так, что мир поплыл, и он едва не рухнул с лестницы, но чьи-то сильные руки вовремя подхватили его, прижав к твёрдой груди.       – Кажется, кому-то сегодня уже хватит, — прозвучал над ухом низкий голос.       И тогда Джисон, движимый алкогольной смелостью, сам потянулся к спасителю в поцелуе. В трезвом уме он никогда бы не осмелился. Но в тот вечер ему казалось, что терять уже нечего.       На его порыв ответили — и не просто ответили, а затащили в первую же свободную комнату и занялись с ним тем, о чём он потом вспоминал смутными, но жгуче-приятными образами.       Ли Минхо — легенда их школы. Выпускник, которого знали и боялись все, капитан школьной команды по футболу и просто невероятный красавец. Он водил старую красную Импалу, доставшуюся от отца, курил Мальборо, тоже красный, и, по слухам, менял партнёров как перчатки.       Каждый мечтал оказаться в его окружении, но удавалось это единицам. И вот Хан, сам не понимая как, стал одним из этих избранников.       После той вечерники он долго приходил в себя, убеждая себя, что всё было сном. Когда в школе Минхо прошёл мимо, не удостоив его и взгляда, он окончательно в этом убедился.       Но через две недели, когда он уже собирался спать, на телефон пришло сообщение с незнакомого номера.

«Спишь?» «Это Ли Минхо». «Можно зайти?»

      Джисон чуть не выронил мобильный. Пальцы дрожали, когда он набирал ответ:

«Да».

      Ему повезло — родители уехали загород, и дом был в его полном распоряжении. Он открыл дверь в пижаме с глупыми коричневыми мишками, и Минхо, увидев это, едва заметно усмехнулся. От него пахло алкоголем, но выглядел он, как всегда, бесподобно.       В прихожей его руки мягко обхватили бёдра Хана, а сам он прижал его к стене. От прикосновения твёрдых ладоней по телу Джисона пробежали мурашки, а в паху у Минхо тут же набухла уверенная плотность.       Они переспали дважды за ту ночь, и, несмотря на перегар и заплетающийся язык парня, Джисон ловил каждый момент, как утопающий — глоток воздуха.       Утром старшеклассник, едва разлепив глаза, сухо попросил никому не рассказывать. Хан и не собирался — он прекрасно понимал своё место. Минхо быстро оделся, бросил на прощанье озорную ухмылку, послал воздушный поцелуй и скрылся за дверью.       А Джисон остался лежать в постели, в своей дурацкой пижаме, и тихо плакал до самого вечера.       Он тайно любил Минхо уже несколько лет, но никогда не смел признаться. А та вечеринка, те руки на его талии... Он просто не сдержался. Кто же знал, что это обернётся такой болью?       С тех пор Минхо звонил каждый раз, когда был пьян. Поздние ночи, глухие звонки, срывающийся голос на другом конце провода. Джисон уже не удивлялся — просто вставал, открывал дверь и падал в крепкие объятия парня, что приходил сам, шатаясь на пороге с бутылкой дешёвого виски и привычной кривой улыбкой. Хорошо, что по выходным родителей Хана никогда не было дома — только он, тишина и запах чужого алкоголя, впитывающийся в стены.       Всего пару раз он звал Джисона к себе.       Комната Минхо была отражением его самого — беспорядочной, живой, будто застыла в каком-то вечном юношеском декабре. Потёртые постеры Nirvana и Oasis с неровно оторванными краями, открытые блокноты с неразборчивыми строчками, кофейные пятна на полу, гитара, прислонённая к стене и покрытая тонким слоем пыли.       – Ты играешь? — осторожно спросил Хан, не решаясь сесть без приглашения.       Минхо чуть усмехнулся, глядя куда-то мимо.       – Уже нет. Раньше иногда баловался, — бросил он равнодушно, будто речь шла не о его мечте, а о старой игрушке, которую давно выбросили.       Он притянул Хана к себе, усадил на колени, словно не человека, а что-то, что должно просто быть рядом.       Было очевидно: Минхо не интересовали его увлечения, не интересовало, что Хан любит, чего боится, о чём мечтает. Он не спросил ни разу — ни о музыке, ни о школе, ни о том, почему у того всегда холодные пальцы.       А Джисон любил красный. Цвет тепла, жизни, и... пачки «Мальборо», что всегда торчала из кармана Минхо. Красный, как его глаза по утрам и как следы на шее после каждой встречи.       Он молча принимал правила этой странной игры.       Потому что любое внимание — даже такое, обжигающее, небрежное, — всё равно было лучше, чем снова стать невидимкой.       Всё могло бы продолжаться и дальше, если бы не один вечер.       Хан привык ждать. Привык к звуку входящего вызова, к хрипловатому голосу Минхо, к обещаниям, за которыми никогда не стояло ничего.       Но в тот раз всё было иначе. Он готовился. На кухне пахло томатами, сыром и специями. В духовке запекалась лазанья — его коронное блюдо, которое он берег для особого случая. Может, сегодня всё изменится? Может, они наконец просто поужинают как люди, поговорят без намёков и недосказанности?       Хан даже достал свечи — две тонкие, белые, — и поставил бокалы, хотя знал, что Минхо всё равно принесёт с собой бутылку чего-то крепче вина.       Когда раздался звонок, сердце Хана бешено колотилось. Но стоило открыть дверь, всё рухнуло.       На пороге стоял Минхо — в своей вечной чёрной кожанке, с растрёпанными волосами и тяжелым запахом табака, виски и чего-то ещё... чужого.       На его щеке пылал алый след помады — слишком яркий, слишком откровенный. Эта красная отметина ударила по Хану сильнее любого слова. Она горела в глазах, будто кто-то залил сердце раскалённым свинцом.       В этот миг он понял, что ненавидит красный — цвет, который раньше казался тёплым, живым, родным. Теперь он был цветом лжи. Хотя вообще-то никто ничего ему и не был должен.       Он ничего не сказал. Только вдохнул, сжал кулаки, стараясь не дрожать, и, не дав Минхо войти, вытолкал его за дверь. Тот не сопротивлялся, только растерянно моргнул, как будто не осознавал, что происходит.       Последнее, что увидел Минхо, прежде чем дверь захлопнулась, — это накрытый стол: две тарелки, дымящаяся лазанья, свечи, и бокалы, в которых так и не оказалось вина.       В понедельник школа казалась серой и душной.       Хан шёл по коридорам, опустив голову. Он чувствовал — где-то неподалёку стоит Минхо со своей компанией, разговаривает, дышит, но не смел поднять глаза. Слова одноклассников тонули в гуле, лица размывались, всё вокруг было будто за стеклом.       Он просто не мог смотреть на него — не после того, как понял, что для Минхо всё это ничего не значило. В глубине души он и так знал это, но не хотел признавать.       Он перестал отвечать на звонки. Не то чтобы ему пришлось стирать номер — он знал его слишком хорошо. Эти цифры навсегда отпечатались в памяти, будто ожог. Первые дни телефон звонил по ночам, отчаянно, настойчиво. Потом реже. Потом — тишина.       Абсолютная, звенящая тишина.       Хан начал нормально спать, долго и без снов. Начал есть, смеяться, пусть и натянуто, проводить время с друзьями. Иногда даже казалось, что становится легче — будто с плеч сползает давящая тяжесть, как будто можно снова дышать.       Но стоило остаться одному, в груди под рёбрами начинало нудно ныть. Пустое место там, где когда-то жило что-то живое.       И тогда он шептал себе, едва слышно, почти убеждая:       Так будет лучше.       Я ведь знаю.       И всё равно кусал губы до крови — лишь бы не расплакаться.       В честь окончания семестра школа гудела, как улей. В каждом углу обсуждали вечеринки, кто с кем пойдет, кто с кем вернётся. И, разумеется, самое громкое торжество устраивали у старшеклассников — в том самом коттедже за городом, где шум не мешал никому, кроме звёзд.       Джисон твердо решил, что пойдет. Не ради веселья — ради забвения. Он хотел напиться до состояния сладкой невесомости, когда перестаёшь чувствовать, думать, помнить. Когда каждое «почему» тонет в алкоголе, а боль растворяется в музыке и чужих руках.       Может, даже переспать с кем-нибудь. Просто чтобы стереть одно-единственное имя, которое всё ещё отдавало эхом в голове.       Он знал, что футбольная команда приедет поздно — у них была выездная игра. А значит, шанс не столкнуться с собственным кошмаром был достаточно велик.       И всё же сердце тревожно билось, пока он стоял перед зеркалом, выбирая одежду, будто готовился не на вечеринку, а на бой.       Он выбрал алую рубашку — дерзкую, обжигающую, цвета вина и крови. Поверх — черный кожаный жилет, плотно обтягивавший плечи. Узкие брюки подчёркивали линию бёдер, а несколько тонких цепей на шее поблескивали в свете лампы, звеня при каждом движении.       Хан редко одевался так вызывающе. Но сегодня он хотел чувствовать себя желанным. Хотел, чтобы кто-то — кто угодно — посмотрел на него так, как когда-то смотрел Минхо.       Чтобы хоть на миг поверить, что он снова может быть замечен.       Коттедж гудел, будто живой. Музыка вибрировала в стенах, пол лип от пролитого алкоголя, а воздух был густ, как сироп, от смеси духов, пота и дыма. Джисон, обычно растворяющийся в толпе, сегодня ловил взгляды. Кто-то улыбался ему, кто-то оборачивался вслед.       Один парень — милый брюнет с ямочками на щеках и слишком светлыми глазами — подошёл ближе всех. Он был настойчив, чуть флиртовал, чуть касался запястья, и Хан, уже приятно пьяный, вдруг позволил себе ответную улыбку.       Он даже наклонился ближе, чувствуя лёгкое кружение в голове, когда… Дверь с грохотом распахнулась.       Воздух будто сжался. Музыка продолжала играть, но стало тихо.       Футбольная команда.       Чёрт. Не уследил за временем.       И тогда он увидел его.       Минхо.       Он стоял в дверном проёме, высокий, уверенный, словно всё вокруг принадлежало ему. В его взгляде — ни удивления, ни улыбки. Только мрачная, выжидающая тьма. И эти глаза, тёмные, тяжёлые, прожигали Хана насквозь.       Он двинулся вперёд, медленно, без лишних слов, как хищник, выбравший цель. Толпа сама расступалась, пропуская его, будто чувствовала приближение грозы. Хан успел вдохнуть, прежде чем Минхо подошёл вплотную. Одно резкое движение — и рука парня, с которым он только что говорил, отступила.       В следующее мгновение чужая ладонь крепко сжала его запястье.       – За мной, — тихо, почти рыча, сказал Минхо, не глядя на окружающих.       Он повёл Хана вверх по лестнице. Тот даже не сопротивлялся — то ли из-за шока, то ли потому, что часть его всё ещё хотела этого.       Щелчок замка в закрывшейся двери прозвучал как приговор.       Минхо толкнул его на кровать — не грубо, но настойчиво. Над ним нависла фигура. От парня пахло ветром, сигаретами и дорогим парфюмом, смешанным с потом и пылью дороги. Этот запах, до боли знакомый, будто открыл старую рану.       Мир плыл и медленно вращался, но Хан, пьяный до скользких мыслей и ватных ног, не был сломлен. Он лежал на спине, а над ним, как тёмная гора, возвышался Минхо. Джисон смотрел на него снизу вверх, сквозь влажную дымку опьянения, и в этом ракурсе Ли казался божеством — суровым и неумолимым.       Минхо молчал, и от этой тишины воздух становился густым и тяжёлым, как сироп. Его взгляд, медленный и целенаправленный, скользил по Джисону, будто физически ощупывая его: он путешествовал по расстёгнутой алой рубашке, обнажавшей трепетавшую кожу на горле, задерживался на застёжках жилета, выискивал знакомые изгибы тела под тканью.       Этот взгляд был тяжёлым, хищным, настоящим прикосновением. Он обжигал, как поцелуй раскалённого металла. Под ним по коже Джисона пробежал разряд тока, жаркий и колкий, вышибая дыхание и заставляя сердце биться в перекошенном, паническом ритме.       И Джисон ненавидел это. Ненавидел ту власть, что Минхо имел над его телом, ненавидел то, как одна лишь тень этого человека, его присутствие в радиусе метра, могло сводить его с ума, разрывать все внутренние защиты в клочья.       – Не делай так больше, — голос Минхо прозвучал низко, хрипло, будто пробиваясь сквозь гранит. В нём не было просьбы — это был приказ.       Хан с изумлением уставился на него. Его разум, затуманенный алкоголем, с трудом обрабатывал слова.       – Как так? — выдохнул он, не веря своим ушам.       – Не смей флиртовать с другими.       Сердце Джисона пропустило удар, замерло на опасной грани, а затем рванулось вскачь, бешено заколотившись где-то в горле. Ревность? Неужели? Это пьяная галлюцинация, игра больного воображения?       – Тебе можно, а мне — нет? — вырвалось у него, и в собственном голосе он с удивлением услышал несвойственную ему дерзость, острую, как лезвие.       Парень над ним нахмурил брови, и в его глазах вспыхнула тёмная молния.       – Мне? Я не спал ни с кем больше после того, как мы начали всё это...       Джисон удивлённо выдохнул. Воздух вышел из лёгких единым сдавленным стоном. Даже так...? Но тогда...       – Но тот след от помады на щеке... я думал, ты...       Минхо всё ещё нависал над ним, пристально рассматривая его лицо, выискивая в нём тень сомнения.       – Это моей сестры. Она на прощанье чмокнула в щеку, а никто на вечеринке тогда даже не удосужился мне сказать об этом.       Его голос звучал ровно, уверенно, без единой нотки оправдания. В нём была лишь холодная констатация факта. Да и зачем ему лгать? Если бы он захотел — сказал бы сразу, что они друг другу никто, и точка.       Кажется, терпение Ли подходило к концу от этого тянущегося диалога. Он слегка, почти неприметно проехался бёдрами по Джисону, и этот намеренный, точный толчок пришёлся прямо в пах, задевая уже стоящий, отчаянно пульсирующий член сквозь слои ткани.       Парень под ним издал тихий, предательски-громкий стон, от которого у него самого закружилась голова. В глазах немного плыло из-за алкоголя, и в какой-то миг Хану почудилось, что всё это — лишь сон, больная, сладостная фантазия его разыгравшегося воображения, которое сходило с ума по этому парню.       Но вот горячие, влажные губы, что медленно, неотвратимо накрыли его собственные, опровергли все сомнения.       Минхо затягивал его в поцелуй, на удивление нежный, тягучий, сладкий, как яд. Он не спешил, исследуя, вкушая, постепенно углубляя и проникая в его рот языком с терпким привкусом виски. Хан обхватил его шею руками, слепой в своей жажде, слегка цепляясь за короткие, чуть влажные от пота волосы на затылке.       Жар в комнате нарастал, сгущался, и в какой-то момент Ли не выдержал, оторвался от него так резко, что между их распухшими губами протянулась тонкая, вязкая ниточка слюны. Он приподнялся, и с несколькими резкими движениями скинул с себя куртку, а затем и футболку, обнажив торс, залитый мягким светом лампы. Потом его пальцы перешли к ремню. То, как он расстёгивал его, не отрывая пристального, горящего взгляда от лежащего Хана, — чуть не довело Джисона до припадка. Это было слишком откровенно, слишком сексуально, слишком горячо.       Джисон, наконец осознав, к чему всё идёт, попытался приподняться, чтобы справиться с проклятым жилетом и рубашкой, но пьяные, непослушные пальцы отказывались служить. Тогда на помощь пришли другие руки — крепкие, уверенные. Его раздевали на удивление бережно, хотя в каждом движении чувствовалась стальная пружина сдерживаемой страсти, готовая в любой момент сорваться.       Когда они оба остались без единого элемента одежды, а на Джисоне болтались лишь его любимые цепи с холодными крестами, бьющимися о горячую кожу, Минхо потянулся к своей сумке. Она мирно валялась на полу, там, куда её швырнули в самом начале, в порыве слепой страсти, ровно перед тем, как бросить самого Хана на постель. Ли достал оттуда небольшой тюбик смазки и презерватив, бросив их на простыню рядом, и вновь перешёл к действиям. Он припал к его шее, как зверь к добыче, кусая и оставляя багровые следы-метки, которыми так любил помечать его и раньше. Его руки в это время исследовали тело, проходясь наждачкой ладоней по всем самым чувствительным зонам, которые ему уже удалось досконально изучить за их время. Хан старался отвечать ему тем же, хоть сознание всё ещё цеплялось за спасительный туман, пытаясь спрятаться в нём от накатывающей лавины ощущений.       Губы Ли опускались всё ниже и ниже, выцеловывая каждый сантиметр его кожи, каждый рубец и родинку. Минхо обычно не был таким нежным, их секс всегда проходил быстро, яростно, чуть грубовато. И Джисону, чёрт возьми, это даже нравилось. Но то, что происходило сейчас, — медленное, осознанное, почти ритуальное, — нравилось ему еще больше, до одури, до слёз.       Минхо, не отрываясь от столь желанного тела, одной рукой нащупал тюбик и выдавил на пальцы прохладную, скользкую смазку. Затем его рука скользнула ниже, в тёмный промежуток между бёдер, пробираясь к заветному, тайному месту. Джисон возбуждённо дёрнулся, когда холодок коснулся его пылающей кожи.       Сначала в него проник один палец. Он вошёл туго, но без сопротивления. Услышав сдавленный стон, Минхо ехидно ухмыльнулся прямо в кожу на животе Хана, ощущая, что тот был определённо хорошо подготовлен.       – Собирался переспать с кем-то? — его голос прозвучал приглушённо, но ясно.       Джисон лишь продолжал елозить по постели, не в силах вымолвить и слова.       – Н-нет... — прохрипел он наконец.       Но кажется, Ли не поверил ему, судя по тому, как резко ускорились движения его руки. Пальцы изменили угол, и следующий толчок точнейшим образом задел ту самую точку, заставив Джисона выгнуться и издать громкий, неприличный крик. Это было настолько неожиданно и настолько приятно, что у него потемнело в глазах. Тогда Минхо добавил второй палец, растягивая его изнутри с методичной, почти жестокой неторопливостью. Хан же лишь бессильно насаживался на них в ответ, теряя остатки контроля.       – Хён... пожалуйста... — умоляюще прошептал он, и в его голосе слышались слёзы.       И того не пришлось просить дважды.       Джисон видел, что член Минхо был уже полностью готов, напряжён и влажен, ровно как и его собственный. Ли отстранился, удобно разместившись между его бёдер, провёл по своему стволу пару раз рукой, затем разорвал упаковку презерватива и натянул его на себя одним точным движением, сверху залил всё это дело оставшейся смазкой.       Медленно, почти невыносимо, он направил головку к его входу, всё ещё растянутому пальцами. Постепенно, миллиметр за миллиметром, он начал входить, заполняя собой горячие, трепетные внутренности. Хан сжал простыни в кулаках, его костяшки побелели.       За всё время, что они не виделись, он успел отвыкнуть от этого ощущения — от чувства полного обладания, от этого размера, растягивающего его изнутри. Сейчас ему было немного больно, тесно. Но кажется, Минхо и сам понимал это, а потому не спешил, как обычно, терпеливо давая телу привыкнуть.       Оказавшись полностью внутри, он аккуратно наклонился ближе к Хану, что лежал с зажмуренными глазами, и вновь поцеловал его — долго, глубоко, стараясь отвлечь от первых болезненных ощущений. И в ритм поцелую, он начал двигаться. Плавно. Осторожно. Но его член, казалось, был словно создан для Хана, он скользил внутри с нарастающей лёгкостью, находя идеальный угол.       Чувствуя, как движения даются легче, а стоны Джисона из сдавленных и болезненных перетекают в прерывистые, влажные стоны наслаждения, Минхо постепенно начал ускоряться. Он отодвинулся, закинул себе на плечи ноги парня, разводя его ещё шире, и принялся входить и выходить из него всё чётче, сильнее, глубже. Джисон обожал эту позу, обожал чувствовать себя таким открытым, уязвимым и принадлежащим, и Ли это прекрасно знал.       Комната наполнилась симфонией их страсти: громкими, нестеснёнными стонами, влажными шлепками плоти о плоть, прерывистыми вздохами. Воздух стал густым и тяжёлым, разрастающийся терпкий запах секса смешивался с дымным шлейфом сигарет и сладковатым парфюмом, всё ещё исходящим от кожи Хана.       Ли перешёл на максимально быстрый, почти бешеный темп, параллельно с этим целуя и покусывая изящные лодыжки Джисона, который в свою очередь только и успевал, что сладко, бессвязно постанывать, вскрикивая при каждом особенно сильном толчке. В какой-то момент Хан открыл глаза, и его взгляд утонул в лице Минхо — горячего, мокрого от пота, с этим горящим, почти безумным взглядом, который можно было разглядеть даже в полутьме комнаты.       Минхо тоже смотрел прямо в его глаза, не отводя взгляда. В этот миг он был похож на дикого зверя, настигшего свою добычу.       И тогда он снял с себя ноги Хана и вновь наклонился к его лицу, не прекращая своих яростных движений. Одной ладонью он обхватил его лицо, сжав щёки, и оно на удивление идеально, по-собственнически, поместилось в его большой руке. Это было грубо, доминантно, и от этого ещё слаще. И тогда он прошептал, тихо, но так яростно, что каждое слово впивалось в сознание, как крюк:       – Ты — мой, — и, немного помедлив, ещё тише добавил, чуть сильнее сжимая пальцы на его щеках: – А я — твой.       В этот миг член Хана, зажатый между их животами, отчаянно пульсировал, а затем излился, пачкая их тела тёплой, белой жидкостью. А сам Джисон, не справляясь с переполнявшими его чувствами, с этой лавиной физического и эмоционального наслаждения, задрожал и захныкал, как ребёнок, по его щекам потекли горячие, солёные слёзы. Минхо же лишь принялся вбиваться в него ещё бешеней, цепяясь зубами в его шею, кусая до боли, до крови, и спустя около тридцати секунд догнал его, предварительно выйдя, стянув презерватив и кончив ему на живот и грудь, добавляя к его собственным следам ещё и свою, горячую влагу.       Ли рухнул рядом с Джисоном, оба пытались привести в норму сбитое, хриплое дыхание. Откуда-то в руках Минхо возникла сигарета и зажигалка — кажется, они всё это время лежали на тумбочке. Он приподнялся и медленно закурил, а второй рукой приобнял Хана, который безропотно, почти блаженно прильнул к его мокрому от пота боку.       Джисон подождал, пока Ли сделает пару глубоких, спокойных затяжек, а затем плавно, почти робко, забрал сигарету из его пальцев. Не то чтобы он любил курить, нет, и уж точно не красный «Мальборо», но сейчас, после такого жаркого секса, когда тело ныло приятной усталостью, а сознание начинало мучительно трезветь, ему безумно хотелось этого — разделить с ним и этот миг, этот горький, дымный вкус.       Кажется, Минхо только что сказал, что он его. Сказал так, будто это была не просто констатация факта в пылу страсти, а нечто большее.       Но упрямый, израненный мозг Джисона отказывался верить в это, цепляясь за старые обиды и страх, боясь обжечься о призрачное пламя этой надежды.       Первый учебный день недели всегда тянулся бесконечно.       Коридоры школы гудели, как растревоженный улей: кто-то делился сплетнями, кто-то обсуждал новые пары, кто-то громко смеялся — слишком громко для утра понедельника.       А Хан, как обычно, плыл сквозь этот шум в своем собственном мире, с наушниками в ушах и взглядом, устремленным в пол. Музыка глушила лишние звуки, превращала всё вокруг в фон — размытую картину, где не было места чужим лицам и словам.       Он не замечал, как по школе прокатывалась волна возбужденного шепота. Не замечал, как девчонки выглядывали в окна, а парни переговаривались у шкафчиков.       Его занимала одна-единственная мысль: сегодня он ни разу не видел его.       Каждый раз, когда Хан проходил по коридору, сердце делало крошечный рывок — будто ждало чьего-то появления. Но всё напрасно, Ли Минхо будто исчез. И с каждой минутой становилось тяжелее дышать. Джисон все еще не понимал до конца в каких они теперь отношениях. Будет ли парень теперь держать его при всех за руку? Будет ли зажимать у стены, как это делают все старшеклассники со своими половинками? Половинки ли они вообще...?       Он уже почти дошёл до ворот, привычно уткнувшись взглядом в землю, когда кто-то слегка толкнул его в плечо.       Хан поднял глаза — и мир будто остановился.       Прямо у входа, в свете тусклого утреннего солнца, стояла алая Импала. Та самая — блестящая, вызывающая, словно из чужой жизни.       А рядом — он.       Минхо.       Он стоял, опершись о дверцу машины, как будто позировал для обложки старого рок-журнала. Черная кожанка, закинутый на шею шарф, сигарета в пальцах. Из уголка губ поднимался дым, завиваясь в холодном воздухе тонкими кольцами. Но взгляд — прямой, сосредоточенный, будто всё остальное не имело значения.       В руках — огромный, огненный букет красных лилий. Ярких, почти нереальных. Они пылали на фоне серого асфальта, и Хану показалось, что это сердце бьётся у него в груди, а не цветы в чужих руках.       Он застыл на месте. Снял наушники, не зная, куда деть руки. Пальцы дрожали, в ладонях вспотели провода, но он всё равно не мог отвести взгляда.       Нет. Ошибки быть не могло. Он ждал именно его.       Минхо медленно выдохнул, бросил окурок под ноги и придавил его ботинком, как будто ставил точку. Затем сделал несколько шагов навстречу. Каждое его движение было неторопливым, уверенным, почти пугающе спокойным.       – Кажется, нам нужно начать всё заново, — сказал он, и в голосе звучала та теплая хрипотца, от которой у Хана всегда сжималось горло.       Он поднял взгляд — и впервые за долгое время в глазах Минхо плескалось не безразличие, не скука, а живое, искреннее волнение.       – Съездить на первое свидание и всё такое, — продолжил он с чуть виноватой улыбкой. – Я не силён в ухаживаниях… но ты ведь поможешь мне, если что?       И он улыбнулся.       Не той дразнящей, ленивой полуулыбкой, к которой Хан привык, а по-настоящему — открыто, светло, почти мальчишески.       Хан ощутил, как всё внутри него вспыхнуло, будто в груди кто-то зажёг лампочку. Он сделал шаг вперёд, не веря, что всё это происходит с ним, и принял букет. Лепестки лилий были тёплыми от солнца и пахли смесью свежести, надежды… и едва уловимого аромата сигарет, который теперь казался почему-то родным.       Он посмотрел на Минхо — и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться в ответ.       Ярко. По-настоящему.       Кажется, его долгая, мучительная влюблённость наконец нашла отклик.       И красный цвет — тот самый, что когда-то превратился в цвет боли, — снова стал его любимым.