Ты — мой фантом

      Пальцы скользят по гладкой молочно-белой коже — такой же белой, как и моя. Обводят контур алых пухлых губ, почти таких же, как мои. Ведут вверх по щеке, по скуле и зарываются в копну белоснежных волос. Таких же, как и мои. Пробираются выше и нащупывают пеньки когда-то спиленных рогов.              Первое наше различие.              Первое, но, увы, не единственное.              Ниэльфар прикрывает глаза — как всегда, когда я дотрагиваюсь до этого места. Знаю, он до сих пор чувствует фантомную боль, и только когда мои руки касаются навеки утраченных отличий демона, он наконец может ощутить облегчение.              Отрезать альринари рога — самое гнусное, что можно сделать, ведь без них он уже никогда не станет полноценным.              Хуже этого разве что и вовсе родиться без них.              Кому, как не мне, это знать.              — Нет, ещё чуть-чуть, — шепчет почти умоляюще, снова возвращая мою ладонь на то же место, как только я пытаюсь её опустить.              — А ты Ксартора тоже просишь, чтобы он делал это? — спрашиваю, сам не зная, зачем снова вспоминаю о его любовнике. Я ведь точно не ревную. Глупо ревновать к тому, с кем спят лишь потому, что нет другого выбора. Глупо… и всё же я не могу сдержаться и не задать этот дурацкий вопрос, хотя и так в курсе, что он ответит.              — Нет. Ты единственный, чьи руки способны приглушить боль, — шепчет, кладя голову мне на плечо и шумно втягивая воздух у моей шеи. — Если бы я мог, я бы никогда тебя не оставлял.              Но он оставляет. Как всегда. Потому что если задержится со мной дольше часа — его начнут искать. И если найдут, плохо будет нам двоим. Меня, понятное дело, тоже ждут, но я хотя бы имею крупицу свободы. Я выгрыз её себе чуть ли не зубами, балансируя между крохотной возможностью дышать и вероятностью потерять всё — в том числе и жизнь.              Но Ниэль другой. Он хрупкий и нежный. Сломленный тысячью страданий и больше не желающий искать новые.              — Если бы мы жили в другом мире, то могли бы быть свободными, — произносит, а мне так не хочется снова уходить в эти несбыточные мечты.              Сбежать из Проклятых земель в людской мир — заветная мечта для многих низших демонов вроде нас, ставшая явью после того, как барьер дал трещину. Для многих — спасение. Но не для нас. Ниэльфар находится под слишком пристальной охраной, чтобы надеяться обрести свободу. А я… я не хочу бежать без него.              Если бы ещё пару лет назад кто-то сказал, что между собственным спасением и кем-то другим я выберу второе — я бы рассмеялся. С детства я усвоил лишь один урок: нужно думать только о себе. Потому что никто, кроме тебя, этого делать не станет. Не станет — ведь у демонов нет понятия «забота о ближнем». А если ты полукровка — то для других ты вообще никто. Даже для собственной матери.              Я выжил только потому, что очень рано понял: не думай ни о ком, кроме себя. И всё же каким-то чудом оступился. Оступился, когда увидел другого безрогого альринари — хоть и по совсем иным причинам. Он был так похож на меня, даже больше, чем моя родная мать. И при этом — так отличался. Он был словно другая версия меня. Та, что не ожесточилась и не озлобилась на весь мир. Он был тем, кем я мог бы стать, если бы не разжёг в себе огонь ненависти.              Я сам не заметил, как нарушил два своих главных правила — не связываться с альринари и не влюбляться.              — Там, среди людей, мы бы наконец смогли не выделяться, — говорит тихо, прижимая меня ещё чуть ближе к себе и на секунду сжимая руками сильнее, чем нужно. Но чуть ли не сразу он вспоминает о том, что со мной так нельзя, и, вздрогнув, сразу же отстраняется.              И от этого у меня моментально всё скручивает внутри. Оттого, что он единственный, кто когда-либо боялся причинить мне вред. Оттого, что даже когда он забывается и делает мне больно, я вижу в его глазах страх, а не удовольствие.              Для демонов естественно подавлять слабых и получать наслаждение при виде чужих страданий. Поэтому первое правило полукровки — никогда не показывать страха, слабости и того, что тебе делают больно. Я всегда неукоснительно ему следовал, и у меня это отлично получалось. Настолько, что в какой-то момент я понял, что научился обманывать не только окружающих, но и самого себя. Вот только Ниэль каким-то чудом распознаёт мою ложь даже тогда, когда я сам не замечаю собственного притворства.              — Это вряд ли, любимый, — хмыкаю, уже сам пододвигаясь к нему поближе. — Два безрогих демона всё равно останутся демонами.              Мои пальцы вновь начинают скользить по его телу, изучая каждую линию и каждый изгиб.              — А мне говорили, что альринари больше других похожи на людей. Что если бы не рога… — замолкает на полуслове, ощущая, как моя рука играючи, почти незаметно добралась до низа живота. Он шумно сглатывает, уже в предвкушении дальнейших действий. Глупышка, если думает, что я так быстро перейду к десерту, даже не капельки его не помучив.              Вывожу на коже пару вензелей и, как только замечаю, что его грудь начинает вздыматься быстрее, снова укладываю ладонь на менее чувствительное место.              — А что насчёт цвета? — спрашиваю, делая вид, что вообще не заметил, как начал увеличиваться в размерах бугорок в его штанах.              — А что с цветом? — уточняет, теперь непрерывно наблюдая за моей рукой, будто пытаясь загипнотизировать её, чтобы та вернулась вновь на прежнее место.              Кладу голову ему на плечо так, чтобы он чувствовал моё дыхание при каждом произнесённом мною слове, и объясняю:              — Мы с тобой слишком белые для них, моя радость.              Его рука ложится на моё бедро, но как только она начинает двигаться вверх, я шлёпаю его по ладони, не разрешая действовать без моего позволения.              Ниэль шумно вздыхает, показывая тем самым всё недовольство от того, что я такой злой и не даю ему того, чего ему с каждой секундой хочется всё сильнее и сильнее.              Сам ведь заявил, что хочет от меня больше, чем просто секс, — вот пусть теперь и расплачивается за свои слова. Разговаривает со мной и всё такое, а я подумаю, наговорил ли он на награду или ещё нет.              — Но люди же тоже бывают белыми, — всё же решает уточнить, поняв, что я ещё вдоволь с ним не наигрался.              — Бывают, но не настолько, — хихикаю, любуясь его недовольной мордашкой. Так и хочется сделать пакость и сказать, что сегодня мы ограничимся только поцелуями и обнимашками. — Хотя, знаешь, я слышал, что у людей бывает такая болезнь, когда они рождаются вообще без цвета. Думаю, если притвориться ими… хотя, с другой стороны, есть же ещё уши… мда… трудно… — стукаю себя пальцем по подбородку, делая вид, что вообще не замечаю его всё более и более шумного сопения.              — Лайс…              — Да, любимый? — хлопаю непонимающе глазами.              Он настолько милый в такие моменты, что я действительно готов пожертвовать нашим с ним сексом и забыть то, что я всю неделю мечтал о том, как буду стонать в его объятиях.              — Ты изверг, — бурчит обиженно себе под нос, и я, не выдержав, тут же захлёбываюсь смехом.              Вот скажите мне, как это чудо могло родиться у кровожадных альринари. Да мне в жизнь не поверить, что его предки когда-то жрали людей. Мои — да… а вот его.              Притягиваю Ниэльфара за шею к себе и тут же нахожу его губы своими. Он, получив невербальное разрешение, мгновенно забывает про образ милой зайки и тут же перекатывает меня на спину, занимая позицию сверху, разом вспомнив и о том, что он дикий хищник, и о том, что из нас двоих демонская сила есть только у него.              — Терпеть не могу твои штаны, — шипит, как всегда, запутавшись в моих ремешках.              — Ох, ну тогда придётся от них избавиться, — хмыкаю, помогая ему наконец-то меня раздеть.              Я бы, конечно, мог ещё немного поиграть и сказать что-то в духе: «Видимо, высшие силы против нашей с тобой любви, а я не могу им перечить», — но боюсь, я и так уже довёл его до того состояния, в котором он бы мог их просто разорвать.              Я в этом плане давно понял, когда можно наглеть и брыкаться, а когда с демонами лучше лишний раз не шутить и дать им то, чего они хотят. И этот пьяный блеск в глазах Ниэля — как раз один из признаков того, что в нём начало пробуждаться то звериное, что обычно он, в отличие от других, пытается прятать от меня.              Избавляюсь от одежды и снова притягиваю его к себе, позволяя удобно устроиться между моих ног. Внутренней стороной бедра ощущаю, как сильно он меня сейчас хочет, и самому с каждой секундой становится всё сложнее и сложнее удерживаться, чтобы не насадиться сразу же на его ствол.              — Я так скучал по тебе, — шепчет мне в шею, выцеловывая каждый сантиметр и оставляя на коже новые засосы взамен тех, что уже успели сойти с нашего прошлого раза.              Мне хочется, чтобы он был жёстче, кусал сильнее, сжимал меня до синяков. Вот только я прекрасно знаю, что нам с ним нельзя играть в эти игры, даже если безумно хочется. Не тому, чьи предки питались людьми, и не с тем, по чьим венам течёт человеческая кровь.              — Вставь в меня, — стону, понимая, что образы, где он переходит черту, в моей голове становятся всё отчётливей и красочней. И если в обычное время меня это пугает, то сейчас, прижатый его телом к кровати… вдыхая его аромат… чувствуя, как его член трётся о мою кожу…              Сейчас меня это только заводит. Настолько, что я сам не замечаю, как мои ногти с силой впиваются в его плоть в момент, когда я наконец-то чувствую его в себе. По телу пробегает судорога, пропитывая каждую клеточку тягучим чувством блаженства. Я что-то стону, даже не слыша звуков своего голоса. В ушах только быстрый, как барабанная дробь, стук сердца. Причём я даже не знаю — моё это или его. А может, сразу наши оба.              Ниэльфар медленно выходит из меня и, подождав, пока дрожь в моём теле достигнет пика, резким рывком входит обратно. Острый импульс заставляет вырваться из губ первый крик наслаждения. Ещё один такой же толчок — и перед моим взглядом появляются цветные точки. Третий — и я забываю про всё. Теперь в моей голове только наши мокрые, распалённые тела, переплетённые в похотливом танце.              — Укуси меня, — слышу свой же голос как будто со стороны.              Ниэль наклоняется к моей шее, впиваясь зубами, продолжая насаживать меня на свой стояк.              — Сильнее, — стону, чувствуя, как жар во мне разгорается всё ярче.              В комнате слышны только мои стоны и громкие шлепки соприкасающихся тел. Я чувствую, как с каждой секундой нарастающее напряжение внизу живота усиливается, напоминая натянутую тетиву, что вот-вот отпустит стрелу, и та пронзит чьё-то сердце.              Кожа под зубами Ниэльфара жжет всё сильнее и сильнее, пока в какой-то момент не переходит из приятной боли уже в совсем иную.              — Ниэ… — пытаюсь сказать, но из горла вырываются лишь сдавленные хрипы.              Мои руки надавливают на нависающее надо мной тело, пытаясь оттолкнуть его от себя, а в голове пробегают первые нотки паники. Главное — не дать ему это почувствовать. Страх распаляет демонов только сильнее.              — Ни… — делаю ещё одну безуспешную попытку до него достучаться. В голове всё ещё есть надежда, что Ниэль никогда осознанно не причинит мне боль. Вот только чем отчаянней я стараюсь высвободиться, тем сильнее он вжимает меня в матрас, уже окончательно опьянённый вкусом моей крови.              Меня начинает мутить, перед глазами уже всё плывёт не от возбуждения, а от паники. Во рту появляется фантомный металлический вкус. Во всяком случае, я очень-очень хочу, чтобы он мне только мерещился.              Ноги скользят по взмокшим от нашей страсти простыням, пытаясь высвободиться. Ногти, в попытках освободиться, царапают до крови кожу того, с кем ещё минуту назад я сам желал никогда не расставаться. Меня всего колотит от понимания, что все мои старания безуспешны, а Ниэльфар совсем обезумел, потеряв связь с реальностью и не понимая, что он делает.              — Ни… — последняя моя попытка что-то сказать. Последний шанс на спасение.              Я знал, что связываться с другим альринари опасно. Я знал, что открываться кому-то чревато самоубийством. Я знал, что влюбляться — равно подписать себе смертный приговор.              Но я сделал это.              А значит, сам виноват.              В голове мелькают картинки из моего жалкого прошлого. То, как я всеми силами цеплялся за жизнь, и то, как глупо в итоге её потеряю.              Неужели всё должно закончиться вот так?              Меня пронзает осознание того, что я не готов расстаться со своей жизнью. А в следующий же момент то же самое делает острие моего хвоста уже с телом Ниэля.              Он вздрагивает, с губ срывается хрип, а ещё через секунду я чувствую, что меня наконец-то отпустили.              Выползаю из-под него, сжимая ладонью окровавленное горло. Голова кружится, и я лишь чудом умудряюсь устоять на ногах в этой шатающейся комнате.              — Чтож, видимо, это был наш последний раз, — хриплю, помня о главном правиле — не показывать страх. — В любом случае это должно было случиться рано или поздно.              Да, я знал это всегда. Я чуть ли не с первого дня нашей с ним встречи понимал, что ничем хорошим это не закончится. Либо у него однажды взыграют инстинкты, либо о нашей с ним связи узнает его ревнивый любовник. В любом случае это была бы моя смерть.              Пару секунд жду ответа, гадая, что же он мне скажет — будет просить прощения и заверять, что такого больше не повторится, или же согласится, что так будет для всех лучше.              Где-то в глубине души мелькает страх, что он снова набросится, но я его подавляю, желая верить, что всё же Ниэль достаточно пришёл в себя, чтобы теперь себя контролировать.              Молчание затягивается непозволительно долго, и во мне начинает закипать гнев от того, что этот трус теперь боится мне что-то сказать. Я рывком разворачиваюсь к нему — и тут же застываю на месте.              Ниэльфар лежит на кровати без движений. Потускневшие глаза смотрят куда-то в пустоту. С уголка губ стекает капелька крови. Возможно, моей… или…              Опускаю взгляд ниже и вижу расплывающееся под ним огромное багровое пятно.              Меня моментально оглушает осознание того, почему же он меня отпустил… и почему ничего не ответил. Ноги подкашиваются, и я падаю обратно на кровать рядом с телом моего бывшего любовника.              Смотрю на его безжизненное лицо и не могу заставить себя отвести взгляд в сторону. Внутри расползается чёрная холодная пустота, поглощая все эмоции, чувства, мысли, звуки.              Больше нет ничего.              Нет Ниэля.              Нет страха за то, как же нам дальше с ним жить.              Нет меня.              Чувствую, как по щеке катится что-то мокрое и холодное, но сил теперь недостаточно даже на то, чтобы стереть этот жалкий признак слабости.              Ложусь напротив Ниэльфара, продолжая всматриваться в его лицо. Такое же молочно-белое, как и моё. Такое же пустое, как и моё. Такое же утратившее то живое, что в нём было, как и моё.              Мы с ним так похожи. И при этом такие разные.              Касаюсь его кожи, веду по скуле, щеке, губам, пачкая кровью пальцы. Начинаю рассматривать её, будто в этих алых каплях есть ответ — как же мне жить теперь без него.              Подношу к губам и слизываю, желая понять, что же он чувствовал в момент, когда пил её из меня. В момент, который стал его последним.              Металлический вкус отдаёт чем-то горьким и терпким, совсем не похожим ни на что, что я пробовал раньше. Он разрастается с каждой секундой, становится острее, резче, отвратительнее. Меня начинает мутить, и я едва успеваю вскочить с кровати, прежде чем рвотная масса вырывается из моего горла. Она падает на пол, смешиваясь с другой жидкостью, уже текущей из моих глаз.              Ниэль — единственный, кто никогда не хотел причинить мне боль. И единственный, кому удалось это сделать.