Сомнамбулический монолог

Их странное сосуществование, миновав этапы настороженного изучения, бытового противостояния и отчуждённой близости, обрело новую, почти интимную форму. Они теперь делили одну кровать. Это не стало следствием взаимного влечения, во всяком случае, не в том смысле, который вкладывали в это слово люди. Всё оказалось проще и прозаичнее: душной летней ночью Репортёр, измученный бессонницей и спёртым воздухом, в отчаянии попросил Бледного лечь рядом. Вентилятора в квартире не было, а холодная, лишённая естественного тепла плоть Гостя казалась единственным спасением от невыносимой жары. На следующую ночь Он снова занял Своё место, уже без приглашения, молчаливо приняв новую роль живого кондиционера. Так и повелось. Тело Телеведущего каждый раз погружалось в состояние, лишь отдаленно напоминающее сон. Оно было измождено дневной чепухой, необходимостью улыбаться в камеру, произнося заведомую галиматью, и постоянным, фоновым страхом, что его личный тощий монстр сегодня окажется не в духе. Мышцы его лица даже во сне сохраняли остаточное напряжение, губы иногда подрагивали, будто пытаясь выговорить очередную отчаянную ложь для эфира. Лишь эта беспамятная ночная отключка, это временное бегство от реальности, возвращало ему подобие сил, необходимых для следующего дня в этом безумном мире. Бледный же не спал никогда. Сон был человеческой слабостью, биологической необходимостью хрупкой плоти, потребностью в перезагрузке утомлённого сознания. Он же просто лежал. Неподвижно обвив тело Репортёра своими длинными, костлявыми конечностями. Ему не нужен был отдых. Вместо этого Он слушал приглушенный, но отчётливый стук сердца, мерное, иногда срывающееся дыхание, едва уловимый скрип пружин под чужим весом. Его глаза, широко открытые в полумраке, выдавали неестественное напряжение. Белки были испещрены густой сетью кровавых прожилок, словно от хронического недосыпа или непосильной усталости. Возможно, так и было – невыносимая тяжесть новой природы проявлялась даже в этом. Он был Гостем, и Его тело, даже преображенное, всё ещё не могло до конца справиться с этой ношей. Бледный не помнил, кем был раньше. Все воспоминания о прошлой жизни стёрлись, исчезли без следа, будто их и не было. Не осталось ни имени, ни лица, ни крупицы прежней личности. Он словно родился заново – чужим, другим, и теперь заново учился всему, как существовать в этом мире, который лишь отторгал Его. Не имело значения, кем Он был когда-то. Теперь Гость был тем, кем стал, и Ему предстояло заново открывать для себя всё, от простых ощущений до сложных чувств, которые Он уже не мог назвать Своими… И вот в одну из ночей случилось нечто интересное, что Бледный воспринял как настоящее откровение. Всё началось с тихих, бессвязных звуков, доносившихся из уст спящего Телеведущего. Гость мгновенно замер, всё Его внимание сосредоточилось на этих едва слышных обрывках слов. Губы Репортёра шевелились, выдавливая наружу обломки сновидений, случайные образы, рожденные усталой психикой. «…пустота в панельном доме… – выдохнул Телеведущий, голос был хриплым шепотом, полным тоски. – …и все голуби сдохли на подоконнике…» На самом деле это был самый заурядный ночной кошмар, знакомый многим горожанам, тот, где человек бесцельно блуждает по бесконечным одинаковым этажам унылой высотки, не в силах найти выход. Мертвые голуби на подоконнике были просто жутковатым фоном, случайным порождением перегруженного сознания. Но Бледный, с Его вечным, навязчивым поиском глубинного смысла в любом человеческом проявлении, услышал в этом нечто неизмеримо большее. Для Него это была не бессмыслица, порожденная усталостью, а самая настоящая метафора. Глубокая, многослойная, гениальная в своей лаконичности. Он тут же принялся за дешифровку. «Панельный дом» – это, несомненно, отсылка к искусственности, шаткости всей человеческой цивилизации, к её типовой, безликой архитектуре, лишающей человека индивидуальности. «Пустота» – экзистенциальный кризис, порожденный этой самой искусственностью, осознание бессмысленности бытия в заданных извне рамках. «Голуби» – символы наивной, тщетной надежды, того хрупкого мира, который люди тщетно пытались построить на этом зыбком фундаменте. А их смерть на самом подоконнике – крах этой надежды прямо на пороге их убежища, на границе между иллюзорно безопасным личным пространством и враждебным внешним миром. Блестяще. Абсолютно блестяще. В этот момент Он не просто слушал. Он наконец-то слышал. Слышал те самые значимые, долгожданные слова, ради которых Он терпел все человеческие слабости, шаткую психику и биологическую хрупкость. Спящий наконец-то заговорил с ним на одном языке чистых концепций и вечных истин. «Надежда разлагается быстрее плоти, – тихо, но четко ответил Гость, вступая в диалог, в этот односторонний философский диспут. – Её нельзя хранить на виду. Её следует закопать. Или сжечь дотла.» Телеведущий, конечно же, не услышал ничего из этой тирады. Его сознание продолжало блуждать в собственных лабиринтах, унося всё дальше от реальности и от своего невольного собеседника. Сон Репортёра развивался, рождая новые образы: «…в лифте… оставили зонтик… – его пальцы судорожно дёрнулись, сжимая край одеяла в бессильном напряжении. – …он капает на пол…» Бледный слушал, затаив дыхание, не пропуская ни единого звука. Каждое слово, каждый обрывок фразы казались Ему теперь частью сложной, грандиозной мозаики, складывающейся в единую картину мира. «Зонтик» – символ брошенной защиты, оставленного укрытия, от которого отказались в момент перехода. А «лифт» – это пространство между мирами, неопределенное, переходное состояние бытия, лимбо. И эти «капли», монотонные, ритмичные и неумолимые… Они отмеряют время в застывшем, статичном мире. Совершенная, исчерпывающая метафора тщетности всякого ожидания. «Время – это не жидкость, – возразил Он тихо, ощущая лёгкое возбуждение от мысленного спора. – Это тюрьма, стены которой вы построили сами, чтобы отмерить себе срок. Ты можешь просто перестать смотреть на часы. Перестать отсчитывать удары своего же сердца.» Иногда Репортёр подолгу замолкал. Дыхание становилось ровным и глубоким, бормотание стихало, и в комнате воцарялась тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом города. В эти минуты Гость замирал совершенно неподвижно. Он не шевелился, не сводя взгляда с профиля спящего, внимая каждой тени на его лице, каждому малейшему движению век. Бледный не понимал, что это просто естественные паузы в работе уставшего мозга, физиологические ритмы сна. Для Него эти промежутки молчания были наполнены особым, почти осязаемым смыслом. Он был убеждён, что Его возлюбленный обдумывает следующую мысль, ещё более глубокую, ещё более гениальную, чем предыдущая; тишина была необходимой частью этого процесса. Он терпеливо ждал, затаив дыхание, боясь спугнуть рождающуюся в тишине концепцию. Его собственный разум в эти паузы работал напряжённо, предлагая возможные варианты развития тезиса, строя догадки о том, какое откровение последует за этой многозначительной паузой. И когда, наконец, спящий вздыхал глубже или его пальцы снова дёргались, и из губ вырывался новый обрывок бессмыслицы, Гость встречал это с внутренним торжеством. Вот оно! Результат долгого размышления! Он не осознавал, что просто ждал очередной обрывок сна, рождённый уставшим мозгом, перерабатывающим дневные впечатления. Вдруг на лице Телеведущего промелькнула отчётливая гримаса страха. Мышцы щёк и лба напряглись, веки задрожали, смыкаясь и вновь открываясь, будто он пытался отвернуться от чего-то ужасного. «…они все смотрят… – его голос сорвался. – …у них нет ртов… только глаза… они жуют… жуют…» Он замолк, на лбу выступили крошечные капельки пота. Казалось, он физически ощущал на себе тяжесть этих безмолвных, всевидящих взглядов, давящих на него со всех сторон. «Потребление, – кивнул Бледный. – Безропотное, бессмысленное поглощение. Зрители – пассивные потребители отфильтрованной реальности. Без рта, чтобы говорить. Без голоса, чтобы возразить. Только глаза, чтобы бесконечно поглощать предложенную пищу. Пережёвывать её, даже не ощущая вкуса. Ты видишь систему общества. Видишь её механическое, бездушное уродство.» Он произнёс это с почтительной торжественностью, наполняя тишину комнаты сакральным смыслом: «Ты особенный, мой дорогой Виктор. Ты способен разглядеть истину, скрытую за пеленой повседневности.» Гость аккуратно, почти робко, отодвинул прядь, прилипшую ко лбу Репортёра. Движение было неестественно плавным, словно он боялся нарушить хрупкий момент этого мнимого взаимопонимания. Пальцы на мгновение задержались в мягких русых прядях, словно пытаясь запечатлеть их текстуру, прежде чем медленно опуститься на подушку. Это был самый философский, самый проницательный и откровенный разговор в их совместной жизни. Диалог, в котором один из участников, погружённый в пучину кошмара, вещал с глубин подсознания, а Второй внимал, обожествляя каждый звук, каждую случайную метафору, видя в них гениальное озарение. Они “болтали” вот так всю ночь. Гость спорил, соглашался, развивал мысли, предлагал свои трактовки. А Телеведущий просто спал. Он не слышал этих тихих монологов, не видел горящего взгляда, прикованного к его лицу. Он просто спал, по-настоящему и глубоко, впервые за долгие недели. И пусть его сновидения были полны тревожных образов, сам процесс был крепким и целительным. Ближе к утру Бледный был переполнен. Эта долгая ночь “искренности” тронула Его так глубоко, как не смогли бы годы поверхностных, бытовых разговоров. Каждое бессвязное слово, вырвавшееся из уст спящего, каждый обрывок бреда, который Он так тщательно расшифровывал, казались Ему драгоценными крупицами истины. Он чувствовал, что стал свидетелем чего-то интимного, чего-то, что Репортёр никогда не показал бы Ему днём. И эта мысль наполняла Его странным, непривычным теплом, которое Он не мог ни идентифицировать, ни игнорировать. Ему нужно было ответить тем же. Отдать что-то равноценное, что-то ценное. Воздать за дар услышанных откровений. Разум Гостя, сейчас работавший с чужой, заимствованной символикой, лихорадочно искал подходящий жест. Он перебирал в памяти тысячи образов, подсмотренных в человеческом мире: объятия, поцелуи, слова, написанные на бумаге. Но всё это казалось слишком малым, слишком блёклым, чтобы выразить ту глубину понимания и связи, которую Он ощутил. И тут Бледный вспомнил. Он видел это повсюду: в глянцевых журналах, на открытках, даже на стенах домов. Сердце. Алый, стилизованный символ, состоящий из двух изогнутых линий. Люди дарили его друг другу, рисовали на стенах, носили на шее в виде кулонов. Это был их универсальный, немой язык, знак любви, привязанности, самых сильных и важных чувств. Логика была простой и неоспоримой. Раз уж Он ощутил нечто столь же сильное, нечто, что перевернуло Его внутренний мир, значит, должен подарить именно это. Символ сердца. Но парадоксально Его метафорическому мышлению, Он восприняло символ буквально. Если сердце – это знак самой сильной любви, то подарить нужно именно его. Не изображение. Не символ. Саму вещь. Он не до конца понимал биологическую или метафизическую связь между мышечным органом, перекачивающим кровь, и сложной палитрой человеческих эмоций. Для Него это был просто объект, наделённый огромной важностью в их культуре, и действовать следовало в соответствии с его буквальным значением. Длинные, костлявые пальцы медленно поднялись и впились в собственную грудь, чуть левее центра. Звук рвущейся плоти был приглушённым, влажным, словно рвали мокрую, плотную ткань. Тихое, методичное рассечение того, что служило Ему оболочкой. Он погрузил руку глубже в образовавшуюся полость. Тонкие, ловкие пальцы нащупали упругую, ритмично пульсирующую массу, сжатую в тесной клетке. Он обхватил её. Сжал. И вынул. На Его бледной ладони, обливая её бордовой, густой и вязкой жидкостью, лежало Собственное сердце. Оно было не похоже на человеческое – более вытянутое, темнее, и пульсация была медленнее, размереннее, но всё ещё ощутимой. Затем, с неожиданной, почти нежной аккуратностью, Он наклонился над спящим и ласково положил холодный, тяжёлый орган на белую, чистую подушку, рядом с головой Репортёра. Кровь тут же начала растекаться по ткани, впитываясь в неё и образуя постепенно расширяющееся пятно. Капли начали затекать и на раскиданные по подушке волосы. Гость замер на мгновение, рассматривая композицию. Затем взгляд упал на Собственные пальцы, испачканные багряным веществом. Память услужливо подсказала Ему сопутствующие образы: красные отпечатки губ на открытках, обрамляющие стилизованные сердца. Он видел это множество раз – яркий, насыщенный цвет, всегда алый или бордовый. Прямая логика соединила эти образы в единое целое. Губы в крови. Медленно, с той же церемониальной тщательностью, Он провёл двумя пальцами по ране на своей груди, собирая оставшуюся там багряную жидкость. Затем аккуратно, почти с художественным тщанием, нанёс её на Свои тонкие, бледные губы, стараясь равномерно распределить субстанцию. Получилось грубо, но живо – губы приобрели глубокий, почти бурый оттенок, контрастируя с Его мраморно-серой кожей. Он снова склонился над Репортёром. Его дыхание было ровным и бесшумным. Он осторожно прикоснулся губами к его лбу, оставив чёткий, тёмный отпечаток. Затем – к виску, к щеке. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но оставляющими после себя зловещие пятна. Каждый раз, когда Его губы отрывались от кожи, они оставляли после себя всё более бледный, размазанный след, пока запас “помады” не начал иссякать. В глазах горела та же отстранённая уверенность, что и когда Он клал сердце на подушку. Гость не видел в этом ничего ужасного или отталкивающего. Это было Его кровавое подношение – акт высшей преданности, выраженный на том языке, который Он смог понять из наблюдений за человеческим миром. Бледный откинулся назад, рассматривая Свою работу. Теперь всё было правильно. Теперь Его дар был полноценным, завершённым. Рана на груди тем временем медленно затягивалась. Кожа стягивалась сама по себе, как живая плёнка, не оставляя и намёка на шрам, лишь на мгновение побелев на месте бывшей бреши. Процесс, без сомнения, был болезненным. По лицу Гостя пробежала легкая, почти незаметная судорога. Но эта физическая боль не значила ровным счетом ничего по сравнению с величием дани, которую Он только что преподнес. Бледный смотрел на спящего с тихим, почти блаженным ожиданием, с чувством исполненного долга. Теперь они связаны. Теперь Он отдал ему самое ценное, что у Него было, согласно человеческому кодексу. Он выразил Свою привязанность на их языке, в их терминах. По пробуждению Репортёра будет ждать подарок, который очередной раз ткнёт его носом в то, в какие пугающие отношения он вляпался. Это будет глубинное, экзистенциальное потрясение, ещё одно жестокое напоминание о природе Существа, с которым он делил кров и постель. Его первый утренний вдох будет не свежим воздухом нового дня, а тяжёлым, сладковато-металлическим запахом плоти. Лицо будет чесаться от остывшей, стянувшейся на коже крови. Глаза, ещё слипшиеся от сна, откроются и увидят не привычный утренний вид из окна, а тёмное пятно, расползающееся по белизне льняной наволочки. Его взгляд скользнёт вниз, и он увидит ЭТО. Он, возможно, попытается закричать, но звук застрянет в горле. Он отпрянет, ударится спиной о спинку кровати, его руки вцепятся в простыни. А потом его взгляд упадёт на Бледного. Тот будет стоять у кровати или сидеть на краю матраса, наблюдая. Его лицо будет невозмутимым, но в глубине чёрных, бездонных глаз будет гореть тот самый огонёк тихого, почтительного ожидания. Он будет ждать реакции. Ждать понимания. Ждать благодарности за этот ужасающий, чудовищный дар. И в этот миг до Телеведущего дойдёт окончательно и бесповоротно: Гость не был просто опасным существом с непредсказуемыми, жестокими порывами, с которым можно было договориться. Он был фундаментально другим. Его психика, Его восприятие реальности, сама структура Его мышления: всё это существовало по законам, не просто отличным от человеческих, но, возможно, и непостижимым для них. Его любовь, Его попытки проявить заботу, Его жесты: всё это было не переводом человеческих чувств на чужой, примитивный язык. Это было чем-то совершенно иным, самостоятельным, уникальным явлением, которое лишь по внешней, случайной форме иногда, к несчастью для Репортёра, напоминало знакомые понятия. И именно эта “любовь”, эта искренняя, неподдельная потребность в близости и понимании, могла в любой момент принять форму, которая убьёт Телеведущего не физически – с этой мыслью, с постоянной угрозой физической расправы он как-то уже смирился, научился жить. Нет. Это нечто худшее. Это могло уничтожить его ментально, стерев последние, хрупкие границы рассудка. Каждое такое проявление “чувств” будет подтачивать его психику. Каждый такой “подарок” будет отдалять его от реальности, которую он знал, в которой действовали знакомые законы и были понятные причинно-следственные связи. Его мир медленно, но верно будет превращаться в одно сплошное, немыслимое кошмарное полотно, где логика бессильна, где ужас и нежность переплетены в один неразрывный клубок, где на подушке рядом с тобой может лежать вырванное сердце твоего возлюбленного, а Он сам будет смотреть на тебя, искренне не понимая, почему ты не разделяешь Его восторга. И самое грустное заключается в том, что не будет никакого злого умысла, никакого желания причинить вред. Будет лишь чудовищное, всепоглощающее непонимание по обе стороны…