My dear Allison

Моя дорогая Элисон…

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Часы, когда солнце печет голову сильнее обычного, находясь прямо над головой, особенно нелюбимые у Элисон. Она не любит ощущение одежды, плотно прилегающей к коже, а при кипящей жаре такого не избежать.  Стоило ей все-таки остаться в своих покоях, говорила же Дари, а она снова ослушалась. Горничная всегда раздавала свои советы – Элисон всегда их пропускала мимо ушей. Вот настало и ее наказание в виде долгих часов под адским пеклом. На глазах маячили деревья, прячущиеся за заграждением, отделяющим сад от основной территории при дворце. Кажется, это то, что нужно. — Дари, оставайся тут, — повернув голову, сказала Элисон, даже не ожидая, что ей ответят. Уже знала, что последует за этим, так что смысла медлить не было. Медленно передвигая ноги так, чтобы платье как можно меньше пачкалось о землю, она направилась к калитке. — Госпожа, куда же Вы собрались? И так еле на ногах стоите, ей-богу, пойдемте обратно внутрь, пока вы себе голову не напекли. Как и предсказывала Элисон. За семнадцать лет она сумела выучить все фразы горничной вдоль и поперек. Хотя иногда бывает даже забавно играть в игру «угадай, что она скажет». Но это чаще утомляло, чем наоборот. Элисон и ухом не повела, продолжая свои действия. Дари знала, что не надо следовать за ней, иначе на нее накричат. «Наказание» - слишком громко сказано, да и Элисон не заядлая истеричка или капризная девица, просто очень ценила свое личное пространство, которое итак доставалось ей с трудом. Жить во дворце – чудесно, но в моменты, когда люди душат, от них нельзя спрятаться.  Железка с причудливым скрипом отворилась, открывая путь в другую часть имений семейства Рейнольдс.  Деревья склонились в бок, своей зеленой кроной нависая над парочкой скамеек и создавая тень над ними. Это было идеально. Элисон поспешила укрыться от солнца, а то она и вправду получит солнечный удар, а выслушивать очередные нравоучения Дари было свыше ее сил.  Наконец, она смогла нормально дышать. Глаза упали на розовую бабочку, кружившую чуть поодаль, вокруг растущих цветов. Их садовник, добродушный старик Гарсон, честно трудился и не отлынивал от работы, однако было заметно, что он не уделял столь пристального внимания этому месту, как, например, к кустам около главного входа. Не то чтобы это было плохо, скорее наоборот – место казалось живым. Элисон и не подозревала, как приелась ей картинка всего идеального, царившая во дворце. Всегда чистые полы, идеально белые скатерти, доброжелательные улыбки, книги, расставленные по авторам. И даже кусты, черт бы их побрал (Гарсон, без обид), были выверены ровно по миллиметру. Поэтому небольшая неопрятность, вроде той, что царила в саду, давала передышку. Она догадывались, почему так. Сюда особо никто и не ходил, даже Элисон нечасто тут бывала, несмотря на свой буйный нрав и постоянные попытки сбежать из-под присмотра Дари. Нетрудно понять, что сад популярностью не пользуется. Оно и к лучшему. Элисон прикрыла глаза, вдыхая полной грудью свежий воздух. Ветки деревьев спасали от жары, но не могли уберечь глаза девушки от яркости окружающего мира. Она решила, что может позволить себе посидеть, не открывая глаз. В крайнем случае, по ее душу рано или поздно придет Дари. — Мисс? — Боже! — Элисон подскочила на деревянных досках и услышала тихий треск под собой, вызванный, вероятно, ее полупрыжком. Перед ней, немного склонив голову набок, стояла незнакомая девушка. Она была одета в белую рубашку с жилетом и в штаны непривычно-болотного цвета. Скорее всего, она была не сильно старше самой Элисон, или вовсе - ровесница. Серые глаза напротив прошлись по ней взглядом с ног до головы, задерживаясь в некоторых местах. Выглядело это так... интимно, что у Элисон покраснели щеки от смущения. — Что… Кто вы? — Оу, — та словно вышла из транса, — простите мне мою наглость. Меня зовут Рене, я живу недалеко от вашего поместья. Прошу не подумайте, что я следила за Вами, просто мне нечасто доводилось слышать звуки из этого сада. Я подумала, быть может, сюда кто-то проник, и решила проверить. Рене не выглядела нервной, но правая рука теребила край рубашки, то сжимая, то разжимая его. Во время своих объяснений она смотрела Элисон в глаза, но стоило ей закончить, как она в то же мгновение потупила взгляд. Растерявшись, Элисон и не заметила, что молчала подозрительно долго. Она прочистила горло и ответила прежде, чем Рене снова успела извиниться. — Все в порядке, не переживай. Можно поинтересоваться кое о чем? — Рене ей не ответила, все также смотря вниз. Скорее всего, она даже не услышала ее, задумавшись о чем-то своем. Элисон протянула руку и мягко положила ее на подбородок девушки. Серые глаза, распахнувшись шире обычного, бегали от одного глаза к другому, когда Элисон медленно подняла голову Рене, заставляя ее смотреть на себя. Пару секунд рот Рене беззвучно открывался и закрывался, но наконец она ответила. — Я... Д-да, конечно. — Когда ты говорила, мне показалось, будто ты здесь часто бываешь, — Элисон обвела пальцем около себя, все также другой рукой прикасаясь к чужой коже. Рене поджала губы, выглядя виноватой. — Извините, мисс. Вы правы, я люблю приходить сюда. Знаю, это неправильно и Вы, должно быть, ужасно сердиты, но прошу, извините меня и поймите, здесь так чудесно, — Рене отвела глаза вбок, едва уловимо поворачивая голову в том же направлении, — я чувствую успокоение. Вас не должно это волновать, но все же. Только вдохните, Вы же тоже ощущаете? Здесь гуляет свобода. Она так близко, будто я могу коснуться ее. Однако, даже пытаясь, я все равно лишь вижу ее спину. Но, слышите? — она на мгновение замолкла, давая пению птиц и шуршанию листвы прервать ее, — тут течет собственная жизнь. Отдельная от людского мира. Рене говорила так размерено и сладко, что Элисон не могла не очароваться. Она сидела и вслушивалась в каждое слово, желая лишь одного – хоть бы девушка не прекращала свой монолог. С каждым новым предложением, волшебно слетавшим со рта Рене, она все сильнее чувствовала правоту девушки. В саду и правда все было по-другому. Или же в этом виновата Рене. Когда последние слова Рене утихли, Элисон не нашлась с ответом, кроме как «я понимаю», и они продолжили стоять в одной позе, словно фарфоровые куклы.  Ни одна из них не хотела двигаться. И к лучшему, ведь Элисон, почему-то, не хотела, чтоб это заканчивалось. — Госпожа Рейнольдс! Пора к столу. Сердце забунтовало одновременно с мозгом, но Элисон итак на удивление много времени смогла сегодня провести в одиночестве. Точнее, уже не одна. И не то чтобы это плохо. Когда настало время расходиться, Элисон взяла за руку уходившую в глубь сада Рене. — Вы же придете еще? Давай вместе попробуем поймать свободу. Ответом ей служила буря в серых глазах.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

…увидя Вас впервые, все в моей никчемной жизни заиграло красками ярче, чем те, что используют художники, рисуя Ваши портреты. Они, кстати, очень красивые. Но не смейте понапрасну думать, сколь искусным бы ни был творец, никто не сможет по достоинству передать Вашу изящность. Я вижу Вас в каждой вещи, чувствую в каждом запахе и хочу раствориться в мгновении, когда тело мое вспоминает тепло от нежных рук Ваших. Вы спрашивали меня о саде, а я слышала одно лишь звучание вашего голоса, красивее, чем любой музыкальный инструмент. Вы спросили меня о свободе, а я думала, что уже нашла свою свободу в глубине ваших глаз.  Я тону и наслаждаюсь каждым сделанным мною вдохом. Элисон, не сочтите за наглость, но позвольте стать моим кислородом. Ведь я уже дышу лишь Вами…

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Элисон не любила, когда ее волосы трогают, и не позволяла это делать никому. Единственным человеком, имеющим подобную привилегию, была Дари. Довольно-таки очевидно, ведь она растила Элисон с детства, да и сама росла вместе с ней. Рейнольдсы-старшие наняли горничную, когда их дочке было около полутора года. На них уже была возложена большая ответственность, и куча дел лежала на плечах, так что выкроить своему ребенку более тридцати минут на день – уже чудо. По крайней мере, именно так убеждала себя Элисон, играя в куклы одна в комнате. В очередной раз.  Никто не приходил, да и она никого не звала. Элисон давно поняла, что не нужна родителям так, как должна в классическом понимании.  Зато у нее была Дари. Темнокожая девушка нянчила ее практически с самого рождения, на тот момент ей было шестнадцать лет. Удивительно, как ее, такую молодую, пустили работать, но любой с первого взгляда видел ее доброе сердце. Это, в совокупности с потребностью в деньгах и умением брать ответственность со столь юного возраста, и привело Дари туда, где она была сейчас. Элисон сморщила брови, когда деревянный гребешок зацепился за небольшой узел в волосах. — И все же, какие у Вас красивые волосы, — приговаривала она себе под нос, пока тщательно расчесывала каждую прядь светлых волос. Пребывая в своих мыслях – что в последнее время случалось намного чаще – Элисон ничего ей не ответила. Она не могла сказать, почему так изменилось ее поведение с того самого момента. Когда она повстречала Рене. В следующий раз, когда она приходила в сад, там никого не было. Лишь однажды она обнаружила тонкий конверт, запакованный чьими-то умелыми руками. Он лежал ровно в том же месте, где сидела Элисон в момент встречи. Она взяла его и спрятала под корсетом, внезапно попросившись обратно во дворец. Дари немного поспрашивала ее о таком резком изменении поведения, но, видимо, смирившись с неуправляемым характером госпожи, последовала за ней внутрь каменных стен. Элисон не выходила из своих покоев несколько часов и не пускала никого, вчитываясь в каждое слово. В конечном счете, она перечитала это письмо около девяти раз. — Дари, — сказала она и подняла взгляд на зеркало напротив, чтоб в отражении встретиться с глазами горничной. — Я задам тебе один вопрос, а ты ответь на него, но… не спрашивай меня ни о чем. Хорошо? Это не было приказом, просто Элисон нервничала. Очень нервничала.  — Конечно, Госпожа. Я постараюсь, но если я не буду знать детали, то, возможно, не смогу полностью понять ситуацию. Элисон вздохнула. Дари не надо было ничего знать, этот вопрос касался одну только ее. — Ты когда-нибудь любила? Гребешок в ее волосах остановился. — Я знаю, что ты с молодости со мной и у тебя было не так много времени, но, возможно, ты испытывала чувства… — Да, — перебила ее Дари, — я понимаю. Отвечая на Ваш вопрос, Госпожа, я любила. Элисон затаила дыхание. Она никогда раньше не спрашивала о чем-то таком, ведь не было повода. Дари, в свою очередь, никогда не распространялась о жизни до того, как она попала во дворец. Множество догадок и теорий за эти годы посетили мысли девушки, но она не озвучивала большую их часть. Дари уважала ее тайны, хоть и была иногда чересчур настойчивой, поэтому Элисон отплачивала ей тем же.  Движение в ее волосах возобновились. — Это глупо, да и я была слишком мала. Все таки пятнадцать лет – это возраст, когда юноши и девушки думают, что знают все вокруг, — она вздохнула, — но это не так. Его звали Энджи, и он был того же цвета кожи. Вы сами знаете, Госпожа, что не все такие же образованные и добрые люди, как Ваша семья. Нас обоих не любили в том городе, где нам суждено было родиться.  Элисон злилась на глупых людей. Больше всего она ненавидела то, что каждая история из жизни Дари омрачалась ненавистью, исходящей от других людей. Ужасно то, как некоторые позволяли себе относится к людям из-за одного только их цвета кожи. — Но я полюбила его не из-за нашей одинаковой проблемы, — Дари окончательно убрала гребешок из рук и мечтательно вздохнула, одновременно с этим прикрыв глаза. Будто вновь проживала эти времена. — Он удивительно красиво пел, представляете? Мир еще не слышал такого таланта. Энджи впервые спел мне, когда я плакала в сарае. Другие подростки, как бы... — она откашлялась, — не стеснялись меня задевать. А я сильно расстраивалась. И такой он меня и застал – плачущей, как последняя дура. Смех Дари щекотал уши Элисон. Она правда ценила моменты, когда ее горничная позволяла себе забыться на время и просто смеяться, сидя рядом, несмотря на различие их статусов.  — И он не ушел, представляете? Он спел мне. Так красиво, что я начала плакать от переполняющего меня восторга. Энджи, бедолага, не знал, что делать. Он был потрясающий. Постоянно воровал для меня яблоки с соседних деревьев, хотя ему часто прилетало за это. О, он еще души не чаял в танцах и заставлял меня выучить пару из них. — Она пуще прежнего рассмеялась. — Представляете, Госпожа, где я, а где танцы? И вправду, как бы Элисон не старалась, она никак не могла представить свою горничную во время изящного танца. Да что говорить об изящности – даже во время обычного вальса, где надо переставлять ноги под «раз, два, три». Дари молчала. Элисон знала, что не стоит этого делать, но не удержалась – любопытство всегда брало вверх над ее вежливостью. — Почему же вы расстались? Дари не пошевелилась, но поза ее будто стала более закрытой, а глаза разбитыми. — Его убили соседские мальчишки во время драки. Что-то по поводу того, что они оскорбляли меня, а Энджи это не понравилось.  Сердце Элисон замерло. Она смотрела на свою горничную, немного пухленькую женщину с веселыми завитками из волос и всегда по-доброму родительским выражением беспокойства и заботы на лице, но видела молодую девушку, на глазах которой ее любимый человек испустил последний вздох.  Ее затошнило.  Она неосознанно представила, что когда-то в жизни потеряет свою половинку. Как вообще можно продолжать жить после такого? Она с трудом пережила смерть своей собаки в двенадцать лет, а это был человек. Любимый человек. Ужас, по всей видимости, отразился на ее лице, потому что Дари заговорила. — Госпожа, я не знаю, почему именно Вы спросили об этом. Но знайте, что каждая любовь уникальна. Вы послушали мою историю, и в мыслях Ваших лишь сожаления, а у меня на душе все также течет любовь. Поразительно, не правда ли? Вы никогда не поймете меня, также, как и другие не смогут понять Вас. Но если бы мне дали выбор любить другого человека и иметь возможность жить с ним сейчас, я бы отказалась, не думая ни секунды. Я бы выбирала Энджи каждую жизнь, даже если это будут короткие пять минут. Ведь никто не споет мне лучше, чем он. Никто больше не будет им.  Такие простые слова. И Элисон заплакала. Внезапно, в голове появился мимолетный образ Рене. То, как тихо она говорила, будто раскрывала не только тайну сада, но и свою душу. Ее глаза смотрели на Элисон, как не делали никакие другие. Слова в письме цепляли не образ, который Элисон выстроила вокруг себя и даже не мысли – они проникли ей прямиком в сердце, поселились под крепкой стеной отстраненности.  Внезапно Элисон вновь захотела ощутить под подушечками пальцев кожу Рене. Они просидели с Дари бок о бок, пока горничная успокаивала ее. И что-то изменилось в Элисон в тот день.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Моя дорогая Элисон,

Пишу Вам письмо с наивными мыслями, что это поможет стуку сердца уняться хоть ненадолго, но заведомо знаю, что лгу сама себе. Каждый прожитый день я чувствую иначе, с тех пор как вселенная подарила мне шанс приблизиться к Вам. Однако мне она больше не нужна. Я обрела свою вселенную в Вас. Можете мне не верить, но я вижу Ваши глаза четче, чем звезды на темном небосводе. Это наивно и глупо, но в этом вся я. Я слышу свой пульс и он сходит с ума, в точности, как и я, стоит мне вспомнить ваше прикосновение. Такое длинное и такое короткое, что мне никогда не будет достаточно. Вы – мое благословение, подаренное мне незаслуженно. Но я, действуя из самых эгоистичных желаний, не хочу Вас упускать. Прошу, позвольте мне встретиться с Вами еще хотя бы раз. Я буду ждать Вас в эту полночь около часовни.

Всегда ваша, Рене

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Стоило Элисон дочитать последнюю строчку, и она не смогла найти себе покоя все оставшееся время до конца дня. Дари не спрашивала, что за письмо она обнаружила около входа, почему оно предназначалось ее Госпоже или по какой причине та вела себя, как бешеная. Даже если на ее молчание повлиял их последний разговор, она этого не упомянула.  Вероятно, по той же причине она не задала вопросов, когда увидела Элисон все еще одетой за пять минут до отбоя, а просто направилась в свою комнату и прикрыла дверь плотнее, чем обычно. Только дом погрузился в тишину – нога Элисон переступила порог ее комнаты. Она не считала себя нарушительницей и практически никогда не сбегала. Последний раз был, когда она прибежала на могилу питомца ночью в слезах. Душу ее терзали сомнения. Надо ли ей идти? Быть может, она надумала себе слишком много, и ее ждет неминуемое разочарование. Но тело действовало, пока разум панически боялся, и вот она уже бежит босыми ногами по земле придворной территории.  Стоит отдать Рене должное, часовня – идеальный вариант для места их встречи. Она все еще находилась в пределах земель Рейнольдс, но была левее сада и также нечасто посещалась – одним лишь Джервисом, когда тот по утрам, через день, навещал ее с родителями Элисон и устраивал частную молитву. Во всяком случае, она точно сейчас не была никем занята. Чем ближе Элисон подходила, тем быстрее двигались ее ноги, и тем медленнее работал мозг. Она думала, что хуже не может быть. Хуже могло быть. Все ее мыслительные процессы буквально рассыпались в момент, когда она встретилась взглядом с серыми глазами. Удивительно то, как они выделялись ночью на фоне темноты. Вместо типично-приглушенного цвета, на нее смотрели хищные глаза, будто совиные. Рене стояла, будучи такой же прекрасной, женственной и непоколебимой, как ее и запомнила Элисон. Поза не выдавала в ней ни толики напряжения, но вся атмосфера вокруг девушки горела от желания. Первой заговорила Рене, как только Элисон подошла к ней. — Ты пришла, — взгляд все такой же цепкий, как и в первые мгновенья их знакомства, когда Рене осматривала ее. Голос, однако, выдал каплю беспокойства, кипящего внутри нее. — Конечно.  Повисла пауза, но, кажется, она не смущала их. Они наслаждались присутствием друг друга, редким и самым ценным. Ночной ветер лениво проскальзывал между ними, лишь больше погружая в атмосферу спокойствия. Погода располагала – вместо типичного холода в темное время, в тот момент было по-своему тепло, и Элисон задумалась, рассчитала ли Рене и это? Или все дело в том, что рядом с Рене все всегда ощущалось иначе. Первым, что прервало тишину, помимо шелеста травы, стало шуршание одежды от движения руки. Рене подняла правую кисть на уровень груди, и Элисон послушно посмотрела на вещь в ее руке. Она обомлела также неожиданно, как и перед ее глазами появилась красная роза. Как же она не заметила ее раньше? Хотя это глупый вопрос. Единственное, на чем она могла концентрировать свое внимание – лицо девушки перед ней. Теперь же она не отрываясь смотрела на цветок. — Почему? — вопрос удивил Рене также, как и ее саму. Она не собиралась ничего спрашивать, а даже если бы и спросила, то явно не это. Рене вглядывалась в эмоции, мелькающие на лице напротив. Словно впитывала. Наслаждалась. Она откинула голову назад и теперь смотрела на небо. Ее черты лица были такими… ее. Элисон не могла объяснить это. Точно также она не могла объяснить, почему протянула руку к Рене, чтоб разгладить ее крохотные морщины на лбу. Точно также, как она не могла объяснить, почему Рене прижалась к ее руке, как к единственному смыслу жизни. — Звезды невероятны. Элисон хотела возразить. Нет, это ты потрясающая. Звезды тоже, но они и рядом не стоят с тобой, Рене.  Она ничего не говорит и просто продолжает смотреть на свою единственную звезду, горящую ярче тех, что на небе.  И когда Элисон на прощанье целует Рене в щеку, она не комментирует то, как девушка прикрыла глаза и коротко выдохнула.  Так, будто не хотела, чтоб это заканчивалось. 

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Моя дорогая Элисон

Прямо сейчас надо мной нависает крупный мужчина, что должен будет увести меня куда-то через жалкие пару минут. Он молчит о том, куда мы пойдем, но лицо его суровое. Единственным моим желанием было написать это письмо и отдать его, на что он согласился, но я не могу быть уверена до конца, прочтете ли Вы его. Быть может, он передумает. Я знаю, за что была обвинена, и могу предположить, чьи слова привели меня в эту пагубную ситуацию, родители никогда не жаловали меня, а уж их родственники тем более. Даю свое слово, я Вам не врала, никогда мною не было сделано ни одно зелье и не была зачарована ни одна душа. Я не ведьма, но не думаю, что меня будут слушать. Но я правда ни о чем не жалею. Последние свои секунды я проведу в беспорядочных мыслях о теплоте ваших поцелуев и нежности, с которой Ваши руки гладили мою огрубевшую кожу. Вы всегда меня спасали, даже не зная об этом. Потерявши свет и желание существовать, я встретила вас – не подарок ли это? Сейчас я думаю, что возможно надо мной хотели поглумиться, показав Вас и заставив меня впасть в неконтролируемые чувства, а затем отняв это. Похоже, я вновь могу лишь коснуться спины «счастья». Даже будь это так, я благодарна. Прошу, не грустите. Я знаю, сколь Ваше сердце честное, и могу увидеть кипящую бурю на душе. Поверьте мне на слово, хотела бы я исцелить каждый шрам, оставленный на Вашем сердце и забрать всю боль себе. Никогда, слышите, никогда я не хотела наносить Вам какую-либо рану, потому, пожалуйста, не делайте это из-за меня…

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

Просыпаться в чувствах полной эйфории и восторга – давно забытое чувство для Элисон, недавно вернувшееся в ее жизнь. Последняя пара месяцев сродни сказка. Она не думала, что жизнь умеет преподносить что-то большее, чем разочарованный вкус на языке или прах на сердце. Они с Рене виделись каждый день – или ночь – уже как два месяца. И Элисон не чувствовала, что была хоть когда-то столь любима. Конечно, Дари обожала ее, но это было совсем по-другому. Рене заправляла ей пряди за ухо, целовала ее руку и рассказывала о всех растениях и звездах, которые она на удивление отлично знала и могла различать. Понемногу в разговорах проскальзывали и истории из жизни, с детства. Элисон собирала каждую крупинку информации и сохраняла ее в своем блокноте, что активно вела в голове. Дари заметила изменения в поведении госпожи примерно на пятый день. Элисон никогда не умела скрывать свои истинные чувства. Безусловно, она спросила, в чем причина такого состояния, а Элисон и не удержалась – без утайки выложила всю информацию, во время своего рассказала прерываясь только на мечтательные закатывания глаз. Белая полоса началась в ее жизни. А затем утром в дверь постучалась Дари. Ее обычно неторопливые два «тук-тук» в этот раз были небрежными и истеричными стуками. Это сразу насторожило Элисон. Открыв дверь, она увидела горничную в непонятном состоянии. Она держала письмо трясущимися руками. — Это была она, Госпожа. Она просила передать Вам это и извиниться за все. Я не понимаю о чем именно речь, но, думаю, это серьезно. На секунду Элисон призадумалась, как Дари смогла определить, что это Рене? Они никогда с ней не виделись раньше. — О, я понимаю, — словно прочитав мысли продолжила горничная, — у нее просто горели глаза в точности, как и у Вас. Элисон попросила Дари подождать за порогом и, закрыв дверь, ринулась читать письмо. Ее напрягли слова, что Рене просила передать, да и к тому же, она никогда не передавала письмо в руки. Обычно, она их подкладывала либо на порог, либо на скамейку в саду, что по умолчанию стала их. Она раскрыла конверт, как всегда аккуратно, и принялась читать. Глаза застелила пелена. Слишком сильная, чтобы было видно хоть что-то. Прочитанная письма словно издевавшись поглядывала на нее со стола.  В комнате стало душно. Пожалуй, чересчур душно. — Нет, нет, нет… —  она в панике пыталась протереть глаза, дабы прочитать дальше и увидеть, что все происходящее было просто-напросто шуткой. Неудачным розыгрышем от Дари или Рене, может от них обеих. Только она вытирала рукавом мягкой ночнушки подступившие слезы, как на их месте появлялись новые, будто еще больше и солонее.  Грудь вздымалась чаще, и Элисон начала задыхаться. Она пыталась откашляться и одновременно набрать воздух в легкие, но она задыхалась так сильно, что упала на колени. Вокруг послышалась возня, напоминающая шаги или открытые дверцы тумбочки, но ничего не имело значения, кроме проклятого письма и слов Рене. Элисон истерично пыталась проглотить ком в горле, чтобы закричать о помощи, от боли или от несправедливости. Крик был бы смесью всего из перечисленного, взывал бы к Всевышним с единственной просьбой.  Не убивайте Рене. Не дайте ей умереть. Пожалуйста. Пусть она будет жить. Пожалуйста. Пусть она живет. Рене. Не убивайте ее. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.  Кто-то ударил ее по спине, и от неожиданности она сделала свой первый вздох, словно вынырнула из глубины моря. Но это не сильно помогло – тут же ее легкие поразил кашель. Руки хватались за грудь и горло, словно она могла своими силами расширить или продырявить одно из мест, чтобы создать новое место для поступления кислорода. Она думала из последних сил и мыслей, что были заполнены хоть чем-то, кроме отчаянной мольбы и страха. Дари. Надо к Дари. Только она могла сейчас помочь, больше никто. Ее внезапно подхватили чьи-то теплые руки и она резко узнала в них свою горничную. Дверь в ее комнату была распахнута настежь. — Что.. с-сейчас на площад-ди? — Заикаясь от плача, попыталась спросить Элисон. К счастью, ее поняли с первого раза. Потому что если в письме написана правда, то на площади сейчас должен быть какой-то сбор людей, что-то подобное. Элисон не поверит в это, пока не услышит. — Госпожа! Боже правый, я так испугалась, что с Вами… Нет, нет, нет, сейчас не время! — В-вопрос! Дари была ужасно обеспокоенной и ей явно не стало легче, когда Элисон снова закашлялась так, будто собиралась вырывать все органы. Она заботлива прислонила ладонь к спине Госпожи, медленно поглаживая ее. — Там... там сейчас собрание какое-то! Сэр Лакин вчера говорил мне, что же он говорил… точно! — она хотела хлопнуть себя по лбу, как и всегда делала, но стоило ей убрать одна руку, поддерживающую Элисон на ногах, как та закачалась и чуть не упала. Она быстро подхватила ее вновь, — Он говорил, что там вешать будут вроде… — она замолчала. Конечно, она все поняла, — Боже… Боже мой.. Нет, пожалуйста, нет. Элисон сорвалась.  — Пожалуйста… прошу, отведи меня туда, — новая порция слез катилась с ее глаз с сумасшедшей скоростью. Вероятно, Элисон вылакает всю жидкость из своего организма, если будет продолжать в том же духе. Дари побелела: — Нет, что вы, Госпожа. Вы в таком виде да и… не думаю, что Вам это помо… — Отведи меня! Живо. П-пожалуйста. Мне над-до ее увид-деть… Я н-не могу, пожалуйст-та!   Элисон тряслась. Она дрожала, как осиновый лист, напрочь игнорируя здравый смысл. Все равно, он уже давно окончательно покинул ее. Наверное, это произошло около двух месяцев назад, когда она впервые за долгое время пошла в сад. Когда впервые полюбила. Она то ли бежала, то ли ползла по улице. Дари – единственная причина, по которой Элисон смогла пройти хотя бы одну треть всей дороги. Ее истерика не утихала, она просто пряталась глубже и глубже внутрь, чем ближе они подходили к месту казни. Словно затишье перед бурей. Это определенно не есть хорошо, но данный факт волновал Элисон в последнюю очередь. Она чувствовала, как болит ее правая голень. Скорее всего, подвернула ее в один из тех сотни разов, что падала по дороге. Ноги не держали ее.  Элисон боялась. Сильнее, чем когда в детстве ее впервые оставили одну в комнате, сильнее, чем страшного шкафа в пять лет или злого отца в двенадцать. Элисон чувствовала себя обманутой, обманутой судьбой и теми чертовыми Богами, которым молятся ее родители каждый второй день.  Чем ближе они подбирались, тем сильнее шумела толпа, окружающая кое-что. Элисон не собирается произносить это ни вслух, ни в уме. Люди будто разом озверели и сошли с ума, они стояли там и шумели так, будто смотрели на цирк, а не смерти людей, выстроившихся в очередь. Некоторые из подонков смеются, и Элисон обещает себе, что разобьет им нос.  Просто случается так, что некоторых по ошибке называют людьми, а те даже самыми отвратительными животными не являются. Элисон подходит ближе, несмотря на предостережения Дари и ее обхватывающую руку. Ей надо увидеть, что там никого нет. Точнее, что люди есть, но нет одного конкретного человека.  И ее правда охватывает спокойствие, когда она проходится несколько раз глазами по всем в очереди и по виселицам, не находя светлую макушку. Она не верит так, что ее руки дрожат. Воздух снова с трудом начинает поступать в легкие, но она все равно прикрывает рот рукой, неконтролируема дрожа. А потом она перестает дышать, когда смотрит на самую дальнюю виселицу. Словно по волшебству, Рене смотрит на нее – всегда только на нее. Ей понадобилось меньше доли секунды, чтоб почувствовать присутствие Элисон, и она тут же отозвалась на этот зов. Она смотрит своими глазами, самыми красивыми глазами, сотворенными определенно с помощью магии. Рене не может говорить, не только потому что ее не будет слышно, но и потому что ее горло перевязано веревкой, что не позволяет ей делать ничего, кроме как задыхаться. И Элисон видит все, хотя не хочет ничего. Она вспоминает все, хотя не хочет ничего. Ничего, кроме Рене. Но она помнит, как мило щурились эти самые глаза от смеха и как морщился нос, когда Элисон рассказывала свои истории о том, как она вечно вырывалась из рук Дари в лет пять и падала на землю. Помнит то, с каким восхищением Рене говорила о большой медведице и после рассказа о звезде начала по памяти в идеале читать одноименную сказку. В ногах чувствуется фантомное тепло от рук Рене, когда она грела ступни Элисон, ведь та в очередной раз вышла босая. Рене вечно закатывала глаза по этому поводу, а потом щекотала Элисон в отместку.  Она смотрит на Элисон, и в ее глазах сверкает искренне и самое нежное чувство. Такое, какое было во время размышлений о свободе, о вселенной, о звездах, о цветах. Об Элисон.  Ее глаза полны любви. Рене улыбается, своей ласковой и самой красивой улыбкой, а Элисон срывается на истошный крик, как только тело падает на землю.

°❀⋆.ೃ࿔*:･°❀⋆.ೃ࿔*:･

…Помню, как взглянув на Вашу бледную кожу рук, что так аккуратно держала между пальцами алую розу, я захлебнулась в желании стать этим цветком. Завидовать растению глупо, но как я могла не? Ведь моя душа, заразившись любовью, уже не могла думать ни о чем, кроме как о мечте оказаться в Ваших надежных объятиях. Вдыхая запах розы, который теперь поселился на Вашем теле, я впервые чувствовала себя на нужном месте. Мне не нужно было избегать себя или своего прошлого, все скверные секреты, что я поклялась оставить далеко позади, перестали терзать меня. Вы всегда были моим спасением. Я доверила свое сердце, отдав его Вам, а вы приняли его с благоговением, о коем мне не позволено было и мечтать. Я не буду молить о пощаде, ведь, повесив меня, они лишь перекроют кислород моему телу, но не душе.  Мой смертный лик узрел ангела, и могу ли я просить большее? Когда бесконечный кошмар отступал, передо мной открывался вид на Ваши волосы, подобные лозам волшебного цветка. В тот день вы прошептали мне; «почему роза?», но я не нашла ответа. Просто знала, что ничего другого. Сейчас же, думая об этом чаще необходимого, я могу ответить – потому что Вы сами подобны розе. С шипами, кои режут жестче кинжала, с красотой, краше всего мира и с любовью, кою я испытываю к вам. Меня торопят, и я ощущаю, как нетерпеливость пробуждается в охраннике все сильнее. Прошу меня извинить, если сможете. Не приходите посмотреть, не уверена, смогу ли я удержаться и не расплакаться в желании кинуться в ваши безопасные объятия, где мне всегда были рады.  Спасибо Вам за обретенную мною свободу со вкусом любви и запахом роз. И знаете, я все-таки жалею об одной вещи. Что так и не смогла поцеловать Вас. С любовью, Рене.