Art is a corpse.

Фрэнк стоял на коленях на холодном кафельном полу ванной. Его джинсы, пропитанные грязью улиц, намертво прилипли к коже. Перед ним, прислонившись к стенке старой чугунной ванны, сидел Джерард. Вода, от которой сводило мышцы, подступала к его поясу. Его взгляд был стеклянным, устремленным в никуда, пальцы судорожно сжимали шприц, уже полный мутной жижи. Это был не просто наркотик — это был его билет в один конец. Алхимический коктейль из опиатов и кетамина, приправленный за час псилоцибиновыми грибами внутри подопытного. — Мне нужно увидеть изнанку, Фрэнки, — прошептал Джерард. — Настоящее искусство пишут на внутренней стороне кожи. Мне нужно умереть, чтобы нарисовать это. Он снова лезет в эту дыру. Снова... А я... я буду держать его за ноги, чтобы он не провалился совсем. Или мне пойти за ним? Он видел, как игла входит в синеватую вену на сгибе локтя Джерарда. Видел, как его зрачки расширяются, поглощая весь свет и сознание. Тело Джерарда обмякло и рухнуло вперед. Фрэнк поймал его, не давая уйти под воду, и уложил в ванну. Лед плавал вокруг его тела, куски касались его, образовывая бледные пятна. И вот здесь начиналось его тайное, извращенное таинство. Пока Джерард уплывал в свои небытийные миры, Фрэнк оставался дежурить на суше. И с каждым разом это дежурство становилось все порочнее. Он смотрел на полуживое тело, на полуоткрытый безвольный рот, на бессильно раскинутые руки в могильно-холодной воде. И это зрелище, этот образ живого трупа, вызывало в нем приступ животного, почти неконтролируемого возбуждения. Его член твердел, упираясь в грубую ткань джинсов, пульсируя тупой, навязчивой болью, он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сдержать этот стыдный, дикий позыв. Но он не хотел, чтобы этот позыв проходил, он лелеял его. Вот он передо мной, совсем беззащитный, — проносилось в голове, и мысль обжигала, как первый укол метадона. — Абсолютно мой... Никто его не отнимет. Ни лейбл, ни фанаты, ни его ебаная шиза. Только я. Он для них — голос, для меня сейчас — просто тело. Холодное, почти мертвое и мое. Фрэнк снова и снова ловил себя на этом кощунстве, и это сводило его с ума. Ему нравилась эта игра, нравилась грань, через которую они переступали. Джерард искал вдохновение в смерти, а Фрэнк находил его в этом акте обладания — вещью. Он ждал этого момента с того самого дня, как Джерард впервые предложил ему это. Ждал того сладостного мига, когда ему придется быть жестоким, чтобы встряхнуть его. Грубым, чтобы привести в сознание. Время шло, а Джерард не дышал. Фрэнк схватил его за волосы, грубо прижался к его остывшим губам, пытаясь вдохнуть в него жизнь. Но поцелуй оставался безответным. Паника остро кольнула под ребрами, но где-то глубоко внутри, под слоем страха, он этого и хотел. Вернись... Вернись, ублюдок! Я тебя не отпущу. Ни в рай, ни в ад. Я растерзаю тебя, но верну. Он с силой дернул Джерарда, пытаясь вытащить его из ледяной воды. Тот, мокрый и скользкий, вывалился на кафель и ударился головой о бортик ванны. Послышался тупой, мокрый щелчок. Из рассеченной брови потекла длинная багровая линия. — Я тебе сказал, вернись! — крикнул Фрэнк. В крике перемешались отчаяние, ярость и подавленное наслаждение от обладания. Джерард ахнул, как утопающий, которого только что откачали. Его взгляд, полный ужаса и экстаза, уставился на Фрэнка. Он захохотал, захлебываясь собственными слюнями и воздухом. — Червь... большой, белый... он заполз... — он давился словами, хватая Фрэнка за плечи. — А ты... ты выжег его... Я чувствовал жар... Он рванул Фрэнка к себе, и их губы встретились в поцелуе. Джерард, все еще дрожащий и мокрый, расстегнул ширинку Фрэнка и достал его член. Да...Вот сейчас. Вот он, — промелькнуло у Фрэнка в голове, и последние остатки его выдержки испарились. Его тело, пылавшее от долгого ожидания, встретилось с прикосновением кожи, холодной, как утопленника. И этот контраст обрел их глубокий смысл, затем Джерард опустился. Он взял член в рот, Фрэнк откинул голову назад, упираясь затылком в холодный кафель стены. Он смотрел, как его член, исчезает и появляется во рту Джерарда. Ему казалось, что от этого контраста жизни и смерти, его плоть действительно дымится. Он ищет вдохновение. Здесь. Во мне. В этом дерьме. И я ему его даю. Я — это его муза, его палач и его мессия. Эта мысль, грязная и абсурдная, окончательно добила его. Он схватил Джерарда за волосы, уже не сдерживаясь, и начал двигать бедрами, вгоняя себя в эту горячую, но все еще мертвенную влажность. Каждый толчок был напоминанием и утверждением: Я жив. Я жив, а ты был мертв. И я имею тебя, потому что вернул. Ты мой труп. Мой прекрасный, оживленный труп. — Сильнее, — успевая молить в паузах Джерард. По его подбородку стекала слюна, смешанная с кровью. — Я почти вижу... цвета... Фрэнк не сдерживался больше, и границы его я стерлись. Оргазм накрыл его волной, — болезненное извержение всей накопившейся боли, страха и одержимости, на миг вернувшее его к жизни через саморазрушение. Они лежали на кафеле, тяжело дыша. Фрэнк, глядя в потолок, понимал — ему не нужен был просто Джерард, ему нужен был момент, когда искусство, смерть и его самая темная, похотливая часть сливались воедино. В один огненный, дымящийся от боли и экстаза взрыв.

***

Адреналин и жаркая волна после оргазма отступили. Остался лишь холод, который пронизывал до костей. Фрэнк почувствовал его первым, пронизывающая сырость пропитала его джинсы и футболку, прилипнув к коже. Мышцы свела мелкая и неконтролируемая дрожь, зубы застучали. Он обхватил себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла, но это было бессмысленно. Но Джерард, казалось, ничего не чувствовал. Опиаты, смешанные с кетамином и грибами, выжгли в нем все понимание происходящего. Его нервная система была перегружена сигналами из параллельных вселенных, где не было таких понятий, как «холод» или «дискомфорт». Он лежал на спине, его зрачки были теперь с иголку, которые судорожно метались из стороны в сторону, словно пытаясь сбежать с его лица. Казалось, еще немного, и глаза взорвутся, или просто вывалятся на кафель. — Х-холодно, — выдохнул Фрэнк. Джерард повернул к нему голову. — Холод? — переспросил он, и его голос звучал отстраненно. — Это не холод. Это... пустота между нотами. Она черная и звенит... Внезапно он резко поднялся. Его движенья были рваными, ломаными, как у марионетки. Он был совершенно голый, его кожа, испещренная царапинами, отливала трупной серостью. Казалось, он должен был замерзнуть насмерть, но он вел себя так, будто стоял под палящим солнцем. — Вы слышите? — крикнул он в пустоту, обращаясь к кому-то невидимому. И тут же, не дожидаясь ответа, рванул к выходу из ванной. К двери, ведущей в главный зал, где сидели ребята из группы. Фрэнк, все еще дрожа, с трудом поднялся на ноги. Он поплелся за ним, чувствуя, как ледяная вода с его одежды стекает за шиворот. В главном зале их ждала отдельная реальность. Боб, сидя в углу за барабанной установкой, отбивал монотонный, похоронный ритм. Рэй сидел на полу со скрещенными ногами, совсем как ребенок. Майки возился с камерой, снимая все вокруг, будучи в лизергиновом трипе. И вот в этот почти медитативный хаос ворвался Джерард. Голый, мокрый, с кровью на виске и безумными, бегающими туда-сюда зрачками. Он замер посреди комнаты, его пробивала крупная дрожь от химического шторма внутри. — Вы слышите это? — крикнул он, и его зубы стучали, выстукивая ритм, что отбивал Боб. — Это мой пульс... или его? Ааааааах... Он указывал дрожащим пальцем то на свою грудь, то в сторону Боба. — Бля, Джерард, — крикнул он без тени издевки, с искренним творческим интересом, — повтори этот предсмертный хрип. Тот, что был только что. Для «Mama». Это будет гениально! Просто замри и хрипни, хорошо? Рэй, сидя на полу, тяжело вздохнул. — Парни, я все понимаю, — сказал он, — искусство, видения, вся эта... херь. Но нельзя ли... э-э-э... чуть менее громко заниматься творчеством? Я тут новый рифф придумал, а сквозь ваш экзорцизм не слышно бас. Фрэнк прислонился к дверному косяку, наблюдая за этой сценой. Его все еще трясло от холода, но на смену страху пришло острое, щемящее чувство странной нормальности. Его голый, безумный пророк в центре зала, барабанщик-машина, режиссер-документалист под кислотой и басист, озабоченный акустикой в аду. Это был их состав, их химический роман. И он, Фрэнк Айеро, тоже был частью шоу,но еще и его главным зрителем. И это было прекрасно в своем уродливом, невыносимом абсурде. Джерард, все еще голый и трясущийся, уставился на Рэя с таким видом, будто тот только что изрек величайшую истину всех времен. Его зрачки на секунду замерли, впитывая звук. — Дыш-ш-ш-ш-шать? — прошипел он. — Ты хочешь, чтобы она дыш-ш-шала? Я... я могу помочь. Я слышал, как дыш-ш-ш-шит пустота. Она... она свистит. Он сделал шаг к Рэю, но его ноги подкосились, и он рухнул на колени. Фрэнк инстинктивно рванулся вперед, подхватывая его, но не удержался и упал вместе с ним на пол. Они оказались в груде переплетенных конечностей — Фрэнк все еще в насквозь мокрой и холодной одежде. И Джерард — абсолютно голый, с ледяной кожей, как у покойника. Дрожь, наконец, начала пробиваться и сквозь его наркотический барьер. — Х-холодно, Джерард, — выдохнул Фрэнк прямо в его ухо, прижимаясь к нему всем телом. — Блядь, как холодно. Майки, не отрывая камеры от глаза, медленно присел на корточки, снимая эту сцену снизу. —Идеально, — пробормотал он. — Просто... человечно. Голод, холод и рок-н-ролл. Ларри Кларк рыдал бы от восторга. — Может, ему хоть свитер надеть? — раздался голос Боба. — А то он сейчас реально загнется, и нам потом новые демки записывать не с кем будет.

***

Опиоидный ступор сменялся кетаминовой диссоциацией, разжигаемой психоделиками. Джерард оторвал лицо от груди Фрэнка и отстранился. — Фрэнки, — прошептал он. — Мои кости... они стали из хрусталя. Если я пошевелюсь, они треснут. А внутри... — он закатил глаза, пытаясь заглянуть в самого себя, — внутри у меня аквариум. И там плавает... червь. Фрэнк притянул его еще ближе, почти удушая в объятиях. Его собственная дрожь начала стихать, вытесненная жаром собственнической нежности. Он был единственным, кто понимал этот бред. Единственным, для кого эти слова были не безумием, а поэзией. — Ничего, — прошептал Фрэнк в его спутанные волосы. — Я достану и убью его.

***

Фрэнк очнулся первым. Он лежал на полу в одной из комнат, прижавшись спиной к стенке дивана. Джерард спал, свернувшись калачиком у него на ногах, как раненое животное. Его дыхание было прерывистым, лицо в синяках и ссадинах казалось кукольным. Айеро не двигался, боясь потревожить это хрупкое, химически вызванное, "хрустальное" спокойствие. Память возвращалась обрывками, как кадры из дурного сна. Крики Джерарда, его голое тело на холодном полу, безумные глаза... и свое собственное возбуждение, смешанное со страхом и маниакальным инстинктом обладания. Теперь, в трезвом (относительно) свете дня, это воспоминание вызывало странную, горькую гордость. Он прошел через это, мы оба прошли. И он все еще здесь, со мной. Фрэнк осторожно провел рукой по волосам Джерарда. Джерард зашевелился, его веки затрепетали, а затем медленно поднялись. Он смотрел сквозь Фрэнка, сквозь потолок, в свою внутреннюю пустоту. Похмелье от коктейля было не похоже на обычное, это был разгром личности. Душа возвращалась в тело по частям, и некоторые из них, казалось, были потеряны навсегда. Он моргнул, потом еще раз. Медленно, с трудом и уставился на Фрэнка. — Где... — его голос был тихим, лишенным обычной театральности. — Где тот червь? Фрэнк едва слышно усмехнулся, уголки его губ дрогнули. — Умер, Джей. Я его убил.. Джерард медленно поднял руку, разглядывая свои пальцы, как будто видел их впервые. Затем он потянулся к своему лицу, к корке засохшей крови на виске. Он коснулся ее кончиками пальцев, и по его лицу пробежала судорога смутного, дикого воспоминания. — Я... я летал, — прошептал он. — А потом... ты... — его взгляд наконец сфокусировался на Фрэнке, — признательность? Ужас? Хотя... И то, и другое. — А потом я, — тихо закончил за него Фрэнк. Он притянул Джерарда ближе, чувствуя, как тот весь напрягся. Его тело было холодным, но под кожей уже начинал пробиваться, знакомый только им двоим, ток. — Мне страшно, Фрэнки, — выдавил Джерард, зарываясь лицом в его шею. — У меня внутри все разбито. Я разбил все хрустальное сам. — Знаю, — Фрэнк провел рукой по его спине. — Я соберу. Я всегда собираю. Фрэнк знал, что это неправда. Он не мог собрать то, что Джерард намеренно разбивал снова и снова в поисках нового звука, нового образа, новой глубины падения. Но он мог быть тем, кто подберет осколки. И тем, кто подаст ему самый острый из них, когда тому снова захочется порезать себе душу во имя искусства. С противоположного конца зала послышалось шуршание, проснулся Рэй. Он потянулся, зевнул и тут же схватился за голову. — Боже... У меня в черепе будто толпы демонов маршируют, — простонал он, с трудом фокусируя взгляд на них. — Вы... как он? Фрэнк лишь покачал головой, давая понять, что разговоров не будет. Рэй кивнул с понимающим видом, видевшего виды. Он поднялся, пошатываясь, и направился к своей сумке. — Ладно. Тогда просто кофе. Ядреный, черный, как душа грешника, ну, или как наше будущее. — Он бросил взгляд на спящего Боба. — Эй, Брайар! Подъем! Боб что-то пробормотал во сне, отмахиваясь, как от назойливой мухи. Фрэнк закрыл глаза, чувствуя вес Джерарда на своей шее. Ад закончился, наступило утро. Но он знал — это лишь антракт, пауза перед следующим актом их личной пьесы, где боль была сюжетом, наркотики — декорациями, а их исковерканная любовь — единственным, что имело значение в этом гниющем, прекрасном, отвратительном хаосе, который они называли жизнью. И он с нетерпением ждал продолжения.