Запрет на свет

Я стал пленником двух миров. Моё новое тело превратилось в вечного спутника бесконечного существования. Братья не спрашивали «почему?» и «зачем?» мне оболочка смертного, им было ближе создавать вид порядка внутри и снаружи. Они не искали общения со мной, а мне оно и не требовалось. Я пас туманности и вплетал новые звёзды в Млечный Путь. Духом мой, суть моя — оставались в Эдеме, прикованные к тому единственному существу во всём мироздании, с которым я чувствовал себя чем-то меньшим, более человечным. Меня ждал Адам, а я тянулся к нему. Отец наблюдал. Я чувствовал Его присутствие на себе — безмолвное и всевидящее. Он не спешил упрекать меня словами, вместо сотни бессвязных реплик Отец обрушил на меня груз труда: поручения, одно труднее предыдущего, требующие всей моей мощи и сосредоточенности. «Усмири разбушевавшийся квазар на краю творения, Люцифер. Перестрой спирали галактики, что ты некогда возвёл с такой гордостью, Люцифер». «Люцифер, Люцифер, Люцифер». Своё имя я знаю, благодарю. Эта пытка длилась вечность. Каждая секунда, проведённая в ледяной пустоте космоса, жгла меня огнём тоски. Я, для кого пространство было понятием условным, впервые ощутил его как непроходимую пропасть. Тогда мою память резнуло воспоминанием — наши с Адамом песни, которые мы исполняли друг для друга, исполняли в унисон. И для того, чтобы развеять свою грусть и тоску по Эдему, я напел себе одну из них: «Больше всего на свете… больше всего на свете я мечтаю защищать и любить тебя…»

***

Отец обрывал мою связь и историю с Эдемом, отдаляя меня от Адама. Я не мог воспротивиться. Моя воля не была готова устроить мятеж, ведь тогда Отец мог обрушить Кару на Адама, а этого я желал меньше всего. Моя собственная сущность, Им же созданная, вынуждала меня подчиняться. Измученный и истерзанный — я вырвался. Всего на мгновение, украл собственное время. Я ринулся в сад, желая одного — увидеть его, услышать его, ощутить его прикосновение — лишь оно одно могло изгладить снедающую вечность. Я материализовался на опушке, у нашего дерева. Адам был не один? Рядом с ним стояло другое существо. Женщина — созданная из того же праха, что и он. В её осанке, в гордом изгибе шеи, во взгляде, я узрел отголосок собственного духа. Лилит. Отец предупреждал, что создаст человека, подобного Адаму. Не ждал я, что так скоро, не успел ему рассказать сам. Судя по всему, Отец обратился к Адаму самостоятельно, потому как он не был удивлён. Там, где не надо — ты первый, Отец. Их разговор долетал до меня обрывками. — «Я не буду покорно ходить под тобой, Адам, — звучал её голос, резкий и мелодичный одновременно. — Мы созданы из одного праха, мы равны». Взгляд Адама метнулся в сторону и наткнулся на меня — его я не узнал. Боль. Упрек. — Люцифер! Адам бросился ко мне стремительно, забывая о споре с Лилит. Его руки вцепились в мои предплечья с силой, которой я от него не ожидал. — Ты вернулся! Где ты был? Почему не приходил? Ты обещал… А я слышал: «Ты предал меня?» Я поднял руку, чтобы коснуться его лица, но мой взгляд упёрся в Лилит. Она стояла неподвижно, как изваяние, а тёмные глаза изучали меня с безжалостным любопытством. — Отец потребовал моё присутствие на Небесах, — выдавил я, и слова показались мне жалкой ложью, даже будучи правдой. Адам кивнул в сторону Лилит, и в его голосе прозвучала горькая обида: — Бог сказал, что мне не следует быть одному и появилась… женщина. Лилит усмехнулась — коротко, беззвучно. Её взгляд скользнул с меня на Адама. — Адам не желает равенства, — произнесла она, и каждое слово было отточено, словно лезвие. — Ему нужна рабыня, а мне рабыней быть не интересно.

***

Тень Лилит скользила всюду, однако редко выходила к Адаму по своей воле. Женщина интересовалась всем подряд, но предпочитала познавать окружающий сад своими силами. Адам менялся на глазах. В его объятиях я чувствовал не только тоску, но и странное, вязкое собственничество. Его пальцы впивались в мою руку, когда я собирался уйти, словно пытаясь приковать меня к себе. «Ты вернёшься? Ты не останешься там, наверху?» — этот вопрос стал его вечным рефреном. Адамов страх быть брошенным проникал в моё нутро и я, чувствуя липкие щупальца, застывал в странном оцепенении. Его страх делал его уязвимым. А мой… Мой страх потерять Адама делал меня чудовищем.

***

Первые люди стояли на берегу реки, где когда-то Адам впервые коснулся меня; его лицо тронуло выражение, которое я прежде у него не замечал. — Я первозданный — его голос, обычно такой мягкий, разрезал поднебесье тупым инструментом. — Тебе надо слушать то, о чём я говорю, Лилит. Лилит стояла перед ним, её поза была неприступной. В её глазах плескались искры насмешки. — Я создана из того же праха, что и ты, Адам, — её голос был кремнем. — Я не обязана пасть ниц перед твоим «первородством». Ты не властен надо мной, не ответственен за выборы, которые делаю я. Она явилась живым воплощением того самого вопроса, который я когда-то хотел обратить к Отцу: «Почему я должен служить?» Но видеть Адама таким — непривычно и больно. Его черты, озарённые добротой, теперь были грубы и чужды. — Создатель дал тебе жизнь! — закричал он, и в его крике слышалась беспомощность. — Я же даю тебе место рядом с собой! — Я не просила ни того, ни другого, — парировала Лилит. — Я — сама себе хозяйка. С этими словами Лилит развернулась и ушла, её силуэт растворился в сумраке сада. Адам остался стоять один, его кулаки были сжаты, плечи напряжены. Он тяжело дышал. Затем обернулся, его взгляд метнулся по сторонам, ища меня. И когда нашёл, в его глазах вспыхнул немой вопрос: «Ты видел? Ты видел, что она со мной сделала?» Я взглянул на него — на человека, которого любил с такой яростью, что она грозилась испепелить меня самого. Я видел его слабость, неумение справиться с тем, что его не признают. Тогда, впервые, я подумал не только о своей любви к Адаму, но и о нём самом. О том, что Отец, создавая его первым, возможно, вложил в его скелет не только доброту, но и эгоизм. Я поднял руку и коснулся его щеки. Он прижался к моей ладони с бесконечной нежностью. — Некоторые вещи нельзя требовать, Адам, — тихо сказал я, и мои слова были обращены не только к нему, но и к самому себе. — Послушание… преданность… любовь. Их можно только заслужить. Я вот не заслуживаю. — Или завоевать, — Адам прижал меня к себе и свалился на траву. Его рука коснулась моих золотых волос, он тепло улыбнулся. — Хочешь сыграю на лире?