Дурацкое «долго и счастливо»

      ‎— Что с тобой опять? — спросила Пенелопа, разбуженная посреди ночи. В который уже раз. ‎      Каллисто, случайно потревоживший девушку своими резкими движениями, ничего не ответил. Он уже был на ногах и даже успел выхватить кинжал. Раньше мужчина хватал меч, но его Пенелопа убрала подальше, надеясь, что всё это прекратится. Не прекратилось. Даже наоборот, но меча девушка так и не вернула, опасаясь, что муж ненароком прирежет её ночью. ‎       ‎Император подошёл к окну спальни, затем к другому, осмотрел спальню целиком, передвигаясь совершенно бесшумно. В его движениях читалось опасение, страх, застарелый, спрятанный глубоко внутри. ‎ ‎      Девушка с раздражением отвернулась, пытаясь снова уснуть. Она уже не раз в серьёз задумывалась о том, чтобы спать в отдельных покоях. ‎ ‎      Каллисто тяжело выдохнул, взял с прикроватной тумбы стакан с водой и залпом его осушил. Рука по давней привычке крепко сжимала кинжал, пока глаза лихорадочно высматривали в темноте угрозу и свой меч. ‎ ‎      Ничего не было. И разумом мужчина понимал это, но память тела была быстрее. Он, словно безумец, раз за разом просматривал каждый уголок спальни, вглядывался в каждую тень. Убедившись, что всё тихо, Каллисто подошёл к двери, неслышно выскользнул в коридор и направился в сторону кабинета, как был, босой, в одной ночной рубашке. Только окончательно придя в себя и успокоясь, мужчина вернулся в покои, вновь укладываясь рядом с Пенелопой. ‎ ‎      Уже утром Каллисто открыл глаза вновь, быстрым взглядом окидывая комнату, больше по привычке, чем из необходимости. В последнее время спал он паршиво, всё время ворочался и просыпался от каждого шороха. Не то чтобы в другие дни было лучше, просто раньше это не доставляло таких неудобств. ‎       ‎Мужчина осторожно повернулся на бок, целуя спящую жену в макушку. Не из большой любви, не как пожелание доброго утра, просто по какой-то давней, застарелой привычке тела, в болезненной потребности хотя бы в иллюзии того, что всё в порядке. Любовь к этой прекрасной женщине, быть может, и была, когда-то давно, когда Каллисто был ещё совсем молод. Отголоски этой любви заставляли его просыпаться в одной постели с ней, улыбаться их общей дочери и маленькому годовалому сынишке, целовать руки и губы... ‎ ‎      Император отвернулся, поджав губы, чувствуя себя гадко, словно он обманщик, какой-то мерзкий преступник. Он прекрасно понимал, что уже давно не питает тех чувств, которые когда-то заставляли его срываться на другой конец света лишь бы увидеть её, но не смел предать ту, что сам выбрал, не желал быть похожим на своего подонка отца. Мужчину страшила одна лишь мысль о том, что прекрасную женщину, ставшую его женой, оставшуюся здесь ради него одного, постигнет та же участь, какая когда-то давно постигла её мать. ‎       ‎— Прости меня, — тихо, на грани слышимости прошептал он, уверенный, что Пенелопа не услышит, и поднялся с постели. ‎       ‎Они давно уже не были мужем и женой, лишь сожителями. Людьми, что просыпаются в одной постели лишь потому что так надо, потому что на этом строилась их иллюзия счастливой семьи. Они уже давно не были семьёй, лишь Императором и Императрицей. ‎       ‎Чувство вины преследовало мужчину уже год. Вероятно, именно тогда он впервые подумал о том, что вся его жизнь превратилась в сплошную рутину, в пустое, никому не нужное существование, где новый день в точности похож на предыдущий, глупый и предсказуемый. ‎ ‎      Каллисто ничего не хотел уже давно, не хотел видеть людей, не хотел любить, не хотел засыпать и вновь просыпаться с ощущением мерзкого равнодушия ко всему, не хотел... жить. В самом деле. Закрыть глаза и больше никогда не просыпаться было бы куда лучше. ‎       ‎Одевшись в то, что предложили ему слуги, мужчина проследовал в свой кабинет, приказав подать завтрак туда. Они уже давно не завтракали всей семьёй, лишь изредка собираясь на совместный обед и ужин, потому что так было правильно, потому что Джудит расстраивалась, когда родители долго не общались. Возможно, она до сих пор верила, что они любят друг друга. ‎ ‎      Кабинет встретил мужчину уже привычной пыльной тишиной и распахнутым настежь окном. Уже ставшую слишком обыденной мысль сигануть из окна Каллисто прогнал, даже не рассматривая. В последние дни эта неизвестно откуда взявшаяся идея стала всё навязчевее и уже не желала уходить так просто. Приходилось отвлекаться на скучные бумажки, погружаясь в работу, лишь бы избавиться от странных, совсем не свойственных ему мыслей. ‎       ‎Прошло по меньшей мере несколько часов, прежде чем раздался отвратительно громкий и настойчивый стук в дверь. Каллисто оторвался от заполнения очередной бумажки, место которой в топке камина не иначе, только чтобы обронить уставшее «войдите», уже зная, кто так настойчиво хочет попасть к нему в такую рань. ‎       ‎Седрик появился на пороге кабинета отвратительно счастливым и довольным собственной жизнью настолько, что у Каллисто разболелась голова. Весь он был каким-то слишком уж правильным, с дружной семьёй и любящей женой, живой и полный чего-то такого, чего Императору не хватало уже давно. Войдя в комнату, Поттер тут же принялся суетиться, раскладывая документы по стопкам, пересматривая то, что уже доделал Каллисто. ‎ ‎      — Как долго вы здесь сидите, Ваше Величество? — спросил наконец неугомонный в своём усердии Седрик, когда осознал, что проделанная работа слишком объёмна для человека, начавшего свой рабочий день после семейного завтрака. ‎ ‎      — Около пары часов, я думаю, — пробормотал Каллисто, не отрываясь от работы. Окно с каждым часом становилось всё привлекательнее. — Прикрой форточку, дует. ‎       ‎— Вы опять пропустили общий завтрак, Ваше Величество? ‎ ‎      Каллисто пропустил мимо ушей укор в голосе своего помощника. Не было никакой разницы, завтракал ли он с семьёй, или предпочёл разобрать завал по международной торговле, перехватив пару бутербродов. За общим столом всё равно висела настолько мрачная атмосфера, что кусок не лез в горло. ‎       ‎Седрик, заметив, что Каллисто не собирается продолжать разговор, прикусил губу и, сдерживая порыв стукнуть своего господина по светлой головушке, решил сменить тактику. Он аккуратно положил несколько бумаг на стол и, наклонившись ближе, произнес с искренним беспокойством в голосе: ‎ ‎      — Вы вчера снова не спали? ‎       ‎Император закатил глаза, но ничего не ответил. Кому какое дело, спал он, или нет, радуется он жизни, или с тоской смотрит в каждое открытое окно, сдерживая мерзкое желание разом покончить со всем. ‎ ‎      Седрик продолжать не стал. Он и сам видел, что с каждым днём Каллисто выглядит всё хуже. Впалые глаза, осунувшееся лицо с тяжёлым воспалённым взглядом, быть может, если бы у него не было слуг, он и вовсе не следил за своим внешним видом. Император, некогда сиявший благородством и силой, теперь напоминал лишь блёклую тень самого себя. ‎       ‎Когда-нибудь его жизнь оборвётся самым жалким образом.