Не могу без тебя

Это был просто обычный вечер. Чонгук и Тэхен спорили из-за того, чья очередь мыть посуду, заказали пиццу с ананасами, просто чтобы позлить друг друга, и смотрели дурацкое ток-шоу, комментируя участников. Ничто не предвещало конца света. — Ладно, я быстренько схожу в магаз через дорогу, — Чонгук потянулся за курткой. — А ты тем временем можешь начать проявлять сознательность и загрузить посудомойку. — Загрузить тебя в посудомойку, — буркнул Тэхен, не отрываясь от телефона. — Сам схожу. Чонгук только рассмеялся, и этот звук, звонкий и беззаботный, стал последним, что Тэхен слышал в той жизни. Он так и не узнал, что произошло дальше, но позже ему расскажут: пьяный водитель, красный свет, скрежет металла. Но для Тэхена не было ни боли, ни страха. Был лишь резкий, беззвучный щелчок — и всё. А потом… тишина, не та, что бывает в пустой квартире, а абсолютная. Глухота, слепота, невесомость. Тэхен был, но его не было, он был точкой сознания, парящей в вакууме. Не было мыслей, не было воспоминаний, не было «я», только покой. И где-то в самой сердцевине этого небытия появился свет, не яркий, не ослепляющий, а тёплый, золотистый, как свет из-под двери в тёмной комнате. Он притягивал и манил. Тэхен (хотя он уже и не отождествлял себя с этим именем) потянулся к нему и это было единственным возможным движением. Но из света вдруг донёсся звук, сначала далёкий, искажённый, будто из-под толщи воды. Потом ближе, настойчивый, раздирающий. Это был плач, он был поломанным, горловым, полным такого отчаяния, что даже в этом состоянии небытия что-то в Тэхене сжалось. — Тэхен… пожалуйста… вернись. Это был голос Чонгука, но не его обычный, жизнерадостный голос. Это был голос, из которого вырвали всю радость, всю жизнь, оставив только сырую, кровоточащую боль. Свет из-под двери померк и Тэхен остановился, он не думал, не анализировал. Он просто чувствовал. Он чувствовал эту боль, как свою собственную и она была якорем, который не давал ему уплыть. — Я же обещал… мы же должны были… — голос Чонгука срывался на шёпот, прерываемый рыданиями. — Я не могу без тебя. Пожалуйста. Слова повисли в стерильном воздуху палаты интенсивной терапии, поглощенные монотонным писком кардиомонитора, но ответа не было. Только ровная, безжизненная линия на экране, где всего несколько минут назад билось сердце. Чонгук сжал руку Тэхена холодную, будто бы восковую, уже не отвечающую на его прикосновения. Он прижал её к своему лбу, и тихий стон вырвался из его груди, превратившись в неконтролируемые рыдания. Его тело тряслось, спазмы боли выгибали спину. — Нет, нет, нет, нет... — он повторял это слово, как заклинание, которое должно было отмотать время назад. — Тэхен, посмотри на меня. Просто... посмотри. Он вглядывался в его лицо, ища хоть малейший признак жизни: дрожание ресниц, подёргивание уголка губ, всё, что угодно. Но лицо Тэхена было спокойным и невыразимо далёким, как мраморная маска, эта неподвижность была ужаснее всего. Воспоминания накатили волной, удушающей и болезненной. — Когда возьмём отпуск, мы поедем на море, — сказал Тэхен всего пару назад, глядя в окно кухни. Чонгук поцеловал его костяшки. — Мы возьмём самый дешёвый номер и будем есть только лапшу быстрого приготовления. — Я же обещал... — его голос сорвался, превратившись в горловой, животный вой, полный такого отчаяния, что медсестра у двери отвернулась, смахивая слезу. — Мы должны были поехать на море! Чонгук говорил с ним, умолял, проклинал, молился. Он предлагал сделки неведомым силам: возьми мои руки, мой голос, мои годы, только верни его. Верни мне его. Мир сузился до размеров этой палаты, до этого тела на кровати и до всепоглощающей, физической боли в его собственной груди, казалось, кто-то вырвал ему сердце и на его место положил раскалённый уголь. Он припал к постели, его плечи судорожно вздрагивали, слезы текли ручьями, оставляя солёные следы на белой простыне. Он вспомнил, как Тэхен смеялся неделю назад, запрокинув голову, когда Чонгук неуклюже пытался станцевать под песню, играющую по радио. — Я не могу без тебя, — это было уже не рыдание, а измождённый, опустошённый шёпот. Он говорил в пространство между ними, в никуда. — Ты слышишь? Я не могу. Я не... я не знаю, как дышать, когда тебя нет. Он закрыл глаза, и ему показалось, что он тонет. Холодная, чёрная вода смывала всё — надежду, смысл, будущее, оставалась только пустота, бесконечная и безмолвная. И в самой глубине этого отчаяния, когда ему казалось, что следующее дыхание будет последним, он почувствовал... слабый, едва уловимый толчок под своей ладонью. Сначала он подумал, что это ему померещилось, сбой его собственного измученного сердца. Но потом ещё один. Толчок. Слабый, но настоящий. Чонгук замер, не смея дышать. Он уставился на соединённые руки, весь его мир сузился до этого одного ощущения. — Тэхен? — его голос был хриплым от слёз. На экране монитора ровная линия дрогнула, один раз, потом ещё. И вдруг — прыжок, маленький, неуверенный зубец, за ним второй и третий. Сердце Тэхена забилось. Это было чудо. Чонгук не закричал, не заплакал, а лишь сжал руку Тэхена так сильно, как будто мог передать ему через это прикосновение всю свою жизнь, всю свою силу, всё своё «не могу без тебя». И когда Тэхен, спустя долгие, мучительные минуты, медленно, невероятно, открыл глаза, первое, что он увидел, было лицо Чонгука — искажённое болью, заплаканное, но самое прекрасное, что он когда-либо видел, и в этих тёмных, полных муки глазах Тэхен увидел не пустоту, а тот самый якорь, что не дал ему уплыть. Он увидел отражение своего спасения и понял, что вернулся не просто к жизни, он вернулся домой. *** Первым ощущением была боль, глухая, разлитая по всему телу. Потом появились звуки: монотонный писк аппаратуры, приглушённые шаги, скрип двери. Тэхен открыл глаза, мир был размытым, затянутым белой пеленой, а яркий свет больничной палаты резал глаза. — Тэхен? Голос был шёпотом, полным такой невероятной, болезненной надежды, что Тэхен заставил себя сфокусироваться. Рядом с кроватью, держа его руку в своих, сидел Чонгук. Его лицо было серым от усталости, глаза опухшими и красными от слёз, но в них горел огонёк. — Чонг… — имя застряло в пересохшем горле. Слёзы хлынули из глаз Чонгука, но на этот раз это были слёзы облегчения, он прижал ладонь Тэхена к своей щеке, и его рука дрожала. — Ты вернулся, — он повторял это снова и снова, как мантру. — Ты вернулся. Врачи говорили о клинической смерти. О двух минутах, когда его не было, о чуде. Тэхен молча слушал, глядя в потолок, он помнил тишину, свет. Помнил тот выбор. Он не говорил об этом никому. Кто бы поверил? Выписали его через месяц, нужно было отслеживать состояние мозга после аварии, а так же переломом ноги и руки. Дом встретил их тишиной. Недомытая посуда всё ещё стояла в раковине. Всё было как тогда и в то же время всё было иным. Тэхен был другим, тихим, задумчивым, мог подолгу смотреть в окно, ничего не видя. Мир казался ему плоским, бутафорским, а его краски потускневшими. Он прошёл через дверь, за которой не было ничего, и теперь «всё» здесь казалось ему незначительным. Чонгук это видел. Он видел отстранённость в его глазах, ту пропасть, которая лёгла между ними, даже когда они были рядом и он боролся, не словами, не расспросами, а боролся действиями. Готовил Тэхену его любимый суп и блинчики с клубникой, даже если тот ел всего пару ложек. Включал тот самый сериал, над которым они смеялись, и смеялся один, надеясь, что его смех заразит Тэхена. Однажды ночью Тэхен проснулся от кошмара, но не об аварии, а о той тишине, о том, как он стоит перед белой дверью и слышит плач Чонгука, но не может найти ручку. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок, чувствуя, как холод небытия снова подступает к его сердцу.И тогда Чонгук, спавший рядом, повернулся и, даже не просыпаясь, обнял его, рука легла на грудь Тэхена, прямо над сердцем. — Я тут, — пробормотал Чонгук сквозь сон. — Всё хорошо. И в этот момент что-то щёлкнуло, он почувствовал тепло руки Чонгука сквозь ткань футболки. Услышал его ровное дыхание, увидел знакомые очертания их спальни в лунном свете. Тэхен накрыл руку Чонгука своей и крепко сжал, тот что-то прошептал и прижался к нему ближе. Тэхен закрыл глаза, он больше не видел белую дверь. Он вернулся не к жизни, а вернулся к Чонгуку и этого было достаточно, чтобы всё остальное, весь этот шумный, яркий, иногда пугающий мир, снова обрело смысл. Он глубоко вдохнул, впервые за долгое время чувствуя не пустоту, а покой, и снова уснул, на этот раз без сновидений.