Песнь и танец.

      — Я всё-таки не понял, зачем мы это должны делать, — неуверенно лепечет Баттерс и останавливается посреди дороги, усыпанной гравием.       Ночная прохлада тягостно обдувает его лицо, щипается и скользит по открытым участкам шёлковистой и блеклой кожи. Эрик Картман написал в два часа и тридцать три минуты ночи: «Баттерс, срочно». Стотч так спешил, что не накинул даже ветровку, так и оставшись в футболке, пижамных штанах в клеточку и розовых тапках. Будто ему не хватает простудиться посреди мая.       Картман, шедший впереди, стопорится и поворачивается.       — Чего ты там мямлишь, Баттерс? — почти злобно спрашивает он и светит фонариком в чужое лицо. Лео прикрывается ладошкой и жмурится: из-за направленного на него света спутник делается совсем уж размытым и превращается в широкий силуэт.       — Говорю, что не понял, зачем мы должны…       Эрик его нетерпеливо прерывает:       — Не понял, потому что ты тупой. Я нормально объяснил, что аж дошкольник бы догнал, о чём я говорю, — порицает и при этом наверняка строит гримасу глубокого отвращения.       Картман — человек, который ни за что не в состоянии признать собственную вину или хотя бы осознать её: повинны все вокруг — дрянные хиппи, мама, евреи или Кайл, — исключая его единственного. Кайл как-то сказал, что Эрик может быть отчасти экстерналом, ибо иначе его поступкам не найдётся разъяснений и за сто лет. Однако как именно экстернальность личности Картмана крепко-накрепко связана с тем, что он потащил Стотча на городское кладбище Южного Парка в три ночи — кажется, действительно необъяснимо.       Лео съёживается пуще прежнего и всё прикрывается от света, исходящего от фонарика. К сожалению, безуспешно.       — Не мог бы ты не светить мне в лицо, пожалуйста?       — Тебе нечего остерегаться света, тупоумный Баттерс: ты не светоходящий. Ну, или не вампир.       — Вообще-то светоходящие и вампиры опасаются солнечного света, а свет от фонарика…       — Всё равно свет, — обрывает его Картман. — Не будь таким тупым.       Эрик оборачивается и озаряет простирающуюся перед ними дорогу; уже виднеются высокие и зловещие ворота кладбища, в полумраке различимы какие-никакие надгробия. Лео бормочет себе под нос «Божечки-кошечки» и следует за своим другом.       — А почему ты не попросил… Стэна? — Про Кайла Баттерс даже и не интересуется, потому что ответ известен заранее.       — Стэн имеет тесные связи с евреями и остаётся на ночёвку в их гнезде каждую субботу. На твоём месте я бы не доверял ему.       — Ох. Даааа, точно, — протягивает Стотч.       На самом деле он не понимает, как именно работает мозг Эрика Картмана и от чего любое событие, обрабатываясь, подаётся гальваническими импульсами в ту часть мозга, какая отвечает за антисемитизм и стабильно выдаёт одно и то же: «Евреи — гадость». Для Баттерса семейство Брофловски — обычные люди, а сам Кайл изрядно крут. И эти обычные-крутые ребята прикончили Иисуса, в голове возникает глас Картмана.       — Ага.       — А что насчёт Кенни?       — У него телефон сломался в понедельник, как я ему подам знак-то? Добираться до трущоб по неосвещенной улице один я не собираюсь. Меня могут убить или изнасиловать.       — А в три часа ночи на кладбище разве безопасно? — так отдалённо, с намёком.       — Разве ты не слышал, что я сказал, что не хочу идти куда-то в одиночку? Я же иду сейчас с тобой. Если кто и нападёт, то ему понравится мальчик со смазливым лицом. Не сказать, что ты лучше и красивее меня, но, типа, я не опасаюсь за свою задницу, потому что со мной ты и я не один.       Звучит как благодарность, но какая к чёрту благодарность может исходить от Эрика Картмана?       — Ты хочешь меня оставить и убежать?       — Без понятия, почему ты такого плохого мнения обо мне. Я имел в виду, что ты мой супердружбан, и наша дружба настолько близка, что мы почти геи. Как Стэн и Кайл.       — У них близкая дружба, или они… ну, — Баттерс потирает свои кулачки друг о дружку, — геи?       — У них у обоих не клеится с девчонками, так что, естественно, они пидорасы, — фыркает Картман и цыкает. — Боже, как можно этого не понимать? Ты такой тупой, Баттерс.       Стотч хмурится:       — Тогда что насчёт тебя? У тебя тоже нет девчонки.       — У меня есть баба. Мне нравится Пэтти Нельсон, и я хочу её поцеловать.       — Оу. — Баттерс зачем-то хлопает глазами. Картман только что рассказал о своём амурном интересе. Это ведь значит, что он доверяет, так ведь? — Как думаешь, а ты ей нравишься?       — Естественно, Баттерс. Я не еврей и не сраный хиппи.       Лео хмыкает. Он думает, если бы здесь был Кайл или Кенни, то они бы сказали: «Зато ты большой засранец».       Мальчики добираются до ворот — те оказываются открытыми — и проходят внутрь. Стотчу очень хочется верить, что они здесь не одни и что где-то поблизости бродит работник кладбища (лишь бы высунувшаяся из-под рыхлой земли рука не утащила в могилу). Никто не сумеет им помочь, если что-то случится, а потом ещё родители накажут.       По затылку от спины прокрадывается холодок, и именно он заставляет Лео обернуться. Дорога пуста, а деревья чудятся безжизненными и чудовищными со своими чёрными нетолстыми ветвями с острыми концами.       — Идём?       — Ага, — тот соглашается и так же покорно следует за Картманом, маневрирующем меж рядами могил.       Баттерс мыслит о том, что у него нет с собой даже фонарика, однако мысль, что с ним Эрик, его успокаивает. В следующую секунду Эрик визжит, да и Стотч с ним, за компанию.       — Блять!       — Что… что такое?       — Ёбаная птица!       Сердце Стотча стучит в ушах, да руки трясутся: он испугался визга Картмана. Тот визжит как резаная свинья или чёртова сирена: уши заглушит этот крик частотой выше ста пятидесяти герц. Баттерс думает, что они потревожили мертвецов и что те обязательно выползут из своей вечно прохладной постели надрать их задницы. Папа ведь постоянно зол по утрам, потому что рано просыпается и его отрывает ото сна дребезжащий будильник.       — Эрик. — Руки начинают трястись, и блондин охватывает себя за плечи. — Тише, пожалуйста.       Ворона, сидящая совсем вблизи и сцепившая свои когти на треснутом надгробии, истошно каркает, открывая клюв — будто издевательски насмехается. Картман нерешительно и неуклюже прижимается к Баттерсу, располагавшемуся позади.       — Ёбаная птица! — повторяет он, лишь менее напористо, чем в первый раз. Эрик боится.       — Всё хорошо, — приговаривает сладко Стотч и поглаживает с щепетильностью ладошкой широкое плечо, скрытое под накинутой сверху красной курткой, — она тебя не убьёт.       — Вот мне исполнится двадцать один, и я пристрелю эту сучку!       — Да-да, — щебечет Баттерс, — ты пристрелишь эту сучку.       Баттерс уверен, что Эрик Картман навряд ли забудет об этой птице (тот до боли злопамятный и живёт кровожадной местью), однако птичка не доживёт до этого момента наверняка и умрёт раньше: Лео читал в энциклопедии, что американские вороны живут не больше семи-восьми лет. Бедные птички. Эрик взвизгивает, когда тёмная птица расправляет крылья, взмахивает и взмывает ввысь, в ночное небо, ударяя о воздух «лопастями».       — Зассала! — говорит он, а сам трясётся от ужаса.       — Конечно, она испугалась тебя, Эрик!       Картман глядит на Баттерса, фыркает, отпихивает от себя мальчишку и вкладывает всю вольность в свой тон:       — Теперь, когда мы запугали эту суку, вернёмся к нашим важным делам.       — О да!       Они направляются дальше.       — Мы будто в «Расхитителях могил», — выдаёт Картман.       — Ой, а это фильм такой, что ли? Я не смотрел.       — Да я тоже: смотрел только трейлер, но поверь, Баттерс, те чуваки круты.       — Если они тревожат могилы, то они не так уж и круты…       — Ты просто тупой!       Стотч вздыхает:       — Я просто не смотрел даже трейлер!       — Так посмотри, — отчеканивает Картман и наконец останавливается. — Мы пришли.       — А там есть члены? После «Игры престолов» я ещё не отошёл… — тихо признаётся мальчик и выглядывает из-за Эрика вперёд. Свет от фонарика падает на могильную плиту. Взгляд Баттерса цепляется за «Клео Брофловски». — Клео Брофловски, — читает он и охает: — Божечки, у Кайла кто-то умер.       — Это его бабушка. — Картман вручает фонарик в руки Стотча и снимает свой рюкзак. — Посвети мне, блять, — шипит тот, и Стотч сразу же исполняет его просьбу, отличающуюся любезностью и деликатностью. — Она издохла давно.       Эрик роется в своём портфеле, который наполнен всевозможной всячиной: перед глазами мельтешат пустые пачки из-под сырных шариков и чипсов, мятые тетрадные листы в клеточку, замызганные чем-то, плюшевый зелёный лягушонок с высунутым язычком и… Картман достаёт флейту.       — Зачем тебе это?       — За жидовский упокой на том свете нужно сыграть мелодию и станцевать на могиле. Это тот самый ритуал, который мы должны сейчас выполнить и о котором я тебе рассказывал по дороге сюда.       — Но мы же не евреи, — легонько парирует Баттерс, сжимая фонарик. — Если это еврейский ритуал, то почему евреи не могут этого сделать?       — Потому что евреи грешны: они убили Иисуса и выпили кровь младенцев. Кайл не может этого сделать, поэтому он попросил меня. Пришёл, встал перед мной на колени и умолял, — Картман откашливается и изображает высокий, как у девочки, голос, какой совсем не похож на голос Кайла: — «Эрик, ты такой крутой парень, пожалуйста, исполни ритуал, чтобы моя любимая бабушка хорошо жила на том свете, а я сделаю всё, что попросишь. Ещё держи мой мешок с золотом».       — А ты что?       — И тогда я ему сказал: «Мой дорогой друг Кайл, для тебя что угодно. Я не страдаю еврейской натурой, поэтому мне не нужны мешки с золотом».       — Ты такой добрый, Эрик!       — Вот-вот! — Он сбрасывает рюкзак на землю и осматривает Баттерса.       — Что такое?       — Пока я играю, ты должен танцевать.       — Я? Эрик, я не танцую же…       — Просто кружись возле могилы. Можешь даже что-то спеть.       — Ой-ой, а если у меня голова закружится? Да я и песен не особо много не знаю.       — Танцуй и пой, Баттерс, — почти рявкает Эрик. — Я начинаю играть. — Картман вздыхает, подносит флейту к губам и дует в неё.       Промах по нотам поочерёдно; Стотч жмурится, но думает, что так надо, поэтому начинает кружиться, как ему и было велено, возле надгробия покойной бабушки Кайла, Клео Брофловски и еле слышно напевать себе под нос.       — Лу-лу-лу…       Лишь бы бабушка Кайла была счастлива на том свете.       Фонарик до сих пор остаётся у Лео. Конечно, он чуть-чуть мешает в танце, однако когда поблизости Баттерс слышит посторонние шаги отчётливо, то фонарик перестаёт быть помехой. Мальчик замирает и устремляет свет в сторону шума, натыкаясь на бледное лицо. Лицо озлоблено, тёмные брови опущены к переносице, а нос с горбинкой сморщен. Лицо выглядит потревоженным. Вот и всё — покойник их убьёт! Не надо было Эрику кричать.       Свет от другого — чьего-то — фонаря — слепит.       — Баттерс?       А ещё это лицо удивительно похоже на лицо Кайла.       — Какого хуя ты творишь, жиртрест?! — И звучит так же.       Стотч вскрикивает. А Картман перестаёт играть.       — Доброй ночи, Кайл. Какая неожиданная встреча в три часа ночи на городском кладбище. Считаю это достаточно занимательным, а ты как считаешь?       — Что ты, блять, делаешь с могилой моей бабушки, Картман?! — Кайл — настоящий! — кидается к Эрику и хватает того за шиворот.       — Исполняю ритуал для еврейского упокоя.       — О Господи, это та хрень, о которой он мне писал, — сообщает Стэн и направляет фонарик нынче на Кайла и Картмана.       — Ты ещё и Баттерса в своё говно впутал, придурок!       — Да ладно тебе, Кайл, я желаю всего самого лучшего для твоей бабули!       — Я сейчас надеру тебе твой жирный зад и закопаю тебя в могиле!       — Помогите! — визг Картмана слышен на всю округу.       — Это что же получается, никакого успокоения для еврейской души? — тихонечко осведомляется Баттерс у Марша.       — Да, чел. Пока Картман будет жив, то любой человек будет вне спокойствия, — говорит дело! Картман вновь его обманул.       — Вот блин, — шепчет Стотч и выдыхает.       Кайл и Картман устраивают небольшой поединок, пытаясь трепыхать друг друга, но останавливаются, услышав:       — Да ёбаный в рот, даже после смерти невозможно выспаться! — хрипло и с горькой досадой жалуется Некто.       Стэн и Баттерс обращают фонарики в сторону голоса и лицезрят живого мертвеца в сероватом от пыли халатике и с тощими конечностями. Сквозь его тонкую, натянутую на кости кожу на волю пробиваются мелкие жучки.       — Знаете, сегодня я кое-что понял: нельзя ходить на кладбище в три часа ночи, — делает рациональное заключение Марш.       — Твою мать! Валим отсюда! — заключает не менее рационально Кайл, отпуская жиртреста.       Мальчики удирают прочь с криками.       — Уже пятый раз на неделе, — охает мертвец. — Что за ночные жажды побывать на кладбище у детей? Испорченное поколение. Вот в моё время…