Из рода безродных

      Колин попал в монастырь в десять лет. Ну как, попал — его подкинули. Прежде он жил под заботой деревенской общины — говаривали, его младенцем нашли в лесу. Бытовала молва, что родителей задрали волки — впрочем, никто не видел ни крови, ни тел. Другие считали, что одинокая мать не могла прокормить новорожденного и потому подбросила его поближе к деревне в надежде, что его найдут местные жители. Не сказать, чтоб надежная тактика — с тем же успехом его могла обнаружить рысь или он мог умереть при заморозках с наступлением ночи. В общем, никто точно не знал, как младенец оказался в лесу. Но в одном все сходились наверняка: ему очень повезло остаться в живых.       Так что Колин считался безродным. А ведь происхождение могло многое объяснить, когда в десять лет он вдруг обернулся пауком.       Огромным таким тарантулом — с ладонь взрослого мужчины.       Способность открылась ему с непринужденной легкостью, как что-то, что он всегда умел. Это ощущалось, как тепло в груди, которое он направлял в превращение. Он контролировал это с той же простотой, с какой бегал, прыгал и лепил грязевые шарики. Он оборачивался пауком — потом обратно мальчиком — и с криками радости снова пауком.       Как водится, восторга у деревенских это не вызвало.       Прошло совсем немного времени, прежде чем его вывели в центр деревенской площади, в плотный круг сельчан. Староста с печальным видом огласил всеобщий вердикт: изгнание. Как Колин ни кричал, как ни умолял — ничего не работало. Деревенские лица выражали непреклонную строгость — мол, ты учудил, ты и расплачивайся. Тогда Колин обернулся тарантулом и попытался свинтить в кусты. Однако и это обернулось провалом: на такой случай крестьяне приготовили клетку, в которую Колин сразу же угодил.       Он панически заметался внутри, и тогда староста рявкнул прямо в решетку из ивовых прутьев:       — Попытаешься обернуться назад — прутья проткнут тебе глаза! В нос воткнутся и в уши! Истечешь кровью и умрешь!       Колин скомкался в дальнем углу, поджимая волосатые лапки. Староста быстро сменил гнев на милость и утешительно добавил:       — Ну-ну, ничего. Мы отнесем тебя в храм на горах. Монахи о тебе позаботятся. Ты к нам волей случая пришел — волей случая и уходишь.       От таких заявлений Колин чуть не забился в конвульсиях.       Конечно, он слышал про этот храм, но редко — в позитивном ключе. Чаще деревенские говорили о нем как о местной легенде, с налетом загадочности или страха, а иногда — с немалыми сомнениями.       Да, храм стоял. Да, его окружала высокая стена с неприступными вратами. Но никто не знал точно, что внутри. Никто там не бывал и отродясь не видел никаких монахов. И тем не менее, все сходились во мнении, что там стоит храм, в котором живут не то оборотни, не то колдуны. Хотя как-то в таверне Колин подслушал местного свинопаса, который сказал, что монахи, может, уже тысячу лет как вымерли, а стена окружает огромный курган.       Однако деревенские охотно зацепились за шаткую легенду с монахами. Все с удивительным единодушием хотели избавиться от маленького колдуна. Сегодня он обернулся пауком — а завтра что выкинет? Будет летать вампиром над деревней? Станет волком и пожрет скот? Накличет неурожай и паводки? Кто знает, кем вообще были его родители? Деревенские боялись магии и упирались в то, что береженого Бог бережет.       Вот и дошло до того, что Колин сидел в клетке, пока его тащили вверх по горной тропе. В облике тарантула он мог только безмолвно дергать своими маленькими жвалами. Ни единого человеческого слова не срывалось с паучьего рта, да и что бы он сказал? Он впал в полную немилость. Деревенские отправляли его в изгнание, и возвращение ему точно не светило. Вот он и сидел помалкивал, греясь в теплых лучах закатного солнца, которое освещало холмистый склон, по которому шли.       Его бросили у высоких железных ворот и безо всяких напутствий повернули назад. Колин испуганно таращил все восемь глаз на спины деревенских, которые удалялись вниз. А что, если за ним никто не придет? Сколько ему сидеть взаперти? Да он же помрет с голоду! Нет, тогда придется оборачиваться в человека, но что, если щепка и правда проткнет ему глаз? Эта мысль пугала до смерти. У паука восемь глаз, а у человека — два. Лишиться одного совсем не хотелось. А что, если по воле злого случая он лишится обоих?!       В общем, Колин счел за благо подождать хотя бы до захода солнца. И не зря.       Кованые ворота разошлись с тяжелым скрежетом, и к нему выступил он. Тот, кого звали монахом. Высокий, в длинном плаще, с собранными в хвост волосами и суровым лицом.       — Это еще что? Провести меня вздумал?! — Неожиданно гаркнул он и размахнулся ногой. Затем вдруг юрко наклонился и раскрыл прутья клетки. — А ну-ка вылазь!       Колин испуганно выбежал наружу.       — Сейчас же назад обернулся, или я тебе накостыляю — мало не покажется! — Монах замахнулся палкой, которую держал в руках; впрочем, тут же ее спокойно опустил. — Ну и чего ты ждешь, звезды в свидетели?       Колин собрал свое тепло, бросил во все конечности и через мгновение сидел на земле в мальчишеском облике.       — Еще один! Сколько можно! Поразвелось, как крыс в амбаре! — Запричитал монах.       — Простите, я это самое…       — Из какого села притащили?       — Тут, недалеко, на реке…       — А, речной люд. От них еще не получали. Хм. От кого ж ты народился такой?       — А?       — Ты, случаем, не тугоумный? Я тебя спрашиваю — родители есть?       — М-меня в лесу н-нашли, — с икотой страха ответил Колин. — Когда я маленький был.       — Дважды подкидыш? Стало быть, безродный? — Он, казалось, задумался. Свел на переносице брови и какое-то время пожевывал губу под шелковыми усами. Колин хлопал глазами и молчал.       — Ну, чего расселся? — Вдруг рявкнул монах. — Вставай и за мной!       И с невнятным бормотанием он повернул назад. Колин вскочил на ноги. Он едва мог поверить своей удаче — он не останется умирать в лесу! С этой радостной мыслью он бросился следом. Ворота гулко захлопнулись за спиной — без чьей-то подсказки, как безмолвные стражи, действующие по собственной воле. А Колин, оказавшись внутри, огляделся — и тут же споткнулся и чуть не упал от изумления.       На зеленом холме высился огромный монастырь с чешуйчатой крышей и золотыми башнями. Вокруг стелилась равнина с витиеватыми дорожками, каменными статуями, цветами и фонтанчиками. Воздух стоял теплый и бархатный, пропитанный солнечным светом. Создавалось чувство, что вся территория храма покоилась в магическом пузыре, который защищал его от внешнего мира.       Тут и там Колин видел монахов вроде того, что встретил его у ворот. Они носили похожую одежду, но сильно отличались во внешности. Были и высокие, и низкие, и черноволосые, и блондины, и улыбчивые, и раздраженные… А среди монахов увивались дети всех характеров и возрастов. Вместе с ними мелькали то животные, то птицы. Глядя на то, как какой-то темноволосый мальчик превратился в собаку, Колин догадался, что эти дети — такие же, как он. Но у каждого — свой особенный облик.       Он удивленно открыл рот, глядя на дракончика, который парил у башни в заходящих лучах солнца. Монах снизу истошно вопил:       — Лавируй! Лавируй! Не провисай!       Взгляд Колина перекинулся на девчонку, которая бежала по поляне — рыжую, немногим младше него. Она хихикала и оглядывалась на толстенького монаха, который безуспешно пытался за ней угнаться. Он еле перебирал ногами. На бегу, с трудом проталкивая слова сквозь тяжелое дыхание, он призывал ее остановиться. А девочка безостановочно смеялась — и вдруг обернулась белкой с пушистым хвостом. Она юркнула между деревьев, и толстячок издал горестный клич.       Монах, подобравший Колина, стоял рядом и молчал. Тут Колин заметил, что к ним приближается третий: грузный, степенный, серьезный, с черными кудрями. Он замер рядом и оглядел Колина внимательным взглядом.       — Еще один?       Монах втянул воздух сквозь зубы.       — Как видишь.       — Этого учить ты будешь. Ты единственный, кто без ученика прохлаждается, — провозгласил кучерявый и поплыл себе дальше, благостно взирая на обстановку вокруг.       Монах кинул на Колина хмурый взгляд.       — Тебя мне только и не хватало. — Он выдержал паузу, затем вздохнул. — Звать тебя как?       — Колин…       — Колин, значит? Ну, чего стоишь? Пойдем, подыщем тебе свободную кровать. Если не остались — будешь спать на полу. — И он первым пошел в сторону монастыря. — Голодный? И не говори, что не любишь горох — будешь есть, как миленький. Я тут жалоб не потерплю, понятно?..       Монах на ходу продолжал наставлять, как тут заведены дела. А Колин шел следом, вертел головой, улыбался во весь рот и не мог удержаться от мысли, что теперь-то его точно не выгонят. Теперь он дома.