Дыхание

      Выкрашенный зелёной краской подъезд дышал глубже, чем больной дед, боящийся смерти. Так глубоко и громко, что на пятом этаже просыпались давно мёртвые соседи. Дыхание воняло гнилью и трупами. Но Славка в нём чувствовал запах и свежесть морского бриза. Как в кино после грозы. Хотя на море-то он никогда и не был. Но думал, что пахнет оно именно так. Как его подъезд.       И Славка знал — если подъезд дышит, значит, жив. А если подъезд жив, то и он, Славка, — тоже.       И каждый раз, выходя из квартиры, он дышал с ним в унисон, вбирая в грудь воздух так глубоко, что лёгкие защемляло.       Он проводил рукой по влажным от слёз дома перилам, медленно спускаясь по лестнице, как по позвонкам. Это был его любимый ритуал. Успокаивающий, наделяющий надеждой. Ритуал, который обещал, что и сегодняшний день пройдёт без каких-либо происшествий.       И выходить из подъезда всегда не хотелось. Хотелось забиться в его угол на седьмом этаже и дышать. Жить вместе с ним, проживать судьбы соседей.       Лишь бы сбежать от своей.       И стоя между восьмым и седьмым, выдыхая из лёгких табачный дым, Славка никогда не смотрел в окно. Боялся. Боялся того, что может увидеть, почувствовать, подумать. Его взгляд всегда был устремлён на ступеньки, тянувшиеся вверх, звавшие его обратно в квартиру. Туда, где дыхание подъезда было не просто дыханием, а теплом, согревающим грудь, как мамина ласка по утрам. Именно такая, которую Славка не знал. Такая, которую никогда не видел.       И окно молча наблюдало за Славкиной спиной. Осуждающе. Но звало. Звало сквозняком в старых деревянных рамах, опадающими с деревьев листьями, бегущими по лужам людьми. Звало так, будто заставляло жить. Словно лишь оно одно знало правду. Звало, предлагая открыть его резко, как разрывают лифчик на груди шлюхи впопыхах в тёмной подворотне.       Но Славка сопротивлялся. Пальцы впивались в подоконник так, что под ногтями оставалась белая краска. Но он упорно продолжал смотреть на лестницу, ведущую вверх. Потому что знал: распахнуть створки — самый быстрый способ спуститься. И пугался. Пугался не того, что может это сделать. Пугался того, что ему не страшно это сделать. Он пугался не высоты, а того, что она его не пугает.       И, даже не дотрагиваясь до стекла, Славка чувствовал его ледяной холод. Как насмешка, брошенная батей, когда он оступился. Как объятия пьяной матери, просящей сходить за пивом. Как то самое пиво в стеклянной бутылке, по которой стекают капли конденсата.       Но, блядь, как же громко оно звало в своём молчании! Почти кричало ему в уши, раздирая барабанные перепонки. Славка почти чувствовал, как в этот момент его плечи накрывают чужие руки. Обнимают, тянут, уводят.       Сопротивлялся. Сопротивлялся из последних сил. Дышал вместе с подъездом, вдыхая море и выдыхая табачный дым. Но лёгкие рвало, а в глазах темнело, потому что дышал он уже не подъездом, а мутным оконным стеклом.       А затем тушил окурок о стену, сплёвывал на бетонный пол и цеплялся за перила, бегом поднимаясь по лестнице на свой этаж. Лишь бы ничего не слышать. Не смотреть. Не чувствовать.       И уже там, в квартире, лёжа на пропахшем плесенью диване, смотрел на серые пальмы на плакате на стене. На нарисованный бриз, на потухшее с годами солнце. И думал — вот оно, его море. Которое почему-то его не зовёт.       И окно тут не звало. Оно ждало. Без слов. Без звука. Но Славка знал. Слышал.