Не по-настоящему.

«Я, кажется… очень плохо помню тот день.» На самом деле у Димы была великолепная память, он запоминал важные события до мельчайших деталей. Знал дни рождения, адреса, домашние телефоны всех родственников; ему легко давалось учить даже самые длинные стихи, а таблицу умножения он зазубрил за один вечер ещё лет в восемь. С памятью у него все было очень даже хорошо, но… врал он очень плохо. 1976 год, конец августа. Если быть точнее, то двадцать восьмое число, в тот же день была встреча с одноклассниками и классным руководителем перед учебным годом. Дима Соболев готовился стать шестиклассником. У Димы дома было принято называть родителей по имени и отчеству, потому — Любовь Игоревна в седьмом часу вечера привела к ним домой свою подругу. Дима видел её в первый раз, значит новая мамина подруга — с работы; скорее всего переехала, иначе мама хоть что-то рассказала бы про нее, а Дима обязательно бы запомнил. Он старался помнить всё, поддерживать разговоры, задавать вопросы, интересоваться всем, только бы она поняла, что ему очень интересно с ней общаться, что Диме очень хочется, чтобы мама вечерами была дома; чтобы проводила время с ним, чтобы иногда спрашивала о чём-то ещё, кроме отметок и домашнего задания; чтобы иногда зашла в комнату, просто бы посидела рядом с ним. Чтобы просто была ему мамой. Марина Ивановна, как представилась женщина примерно тридцати пяти лет, пришла с девочкой Диминого возраста. Они весь вечер провели вместе, и Диме она так понравилась! Он только дочитал «Алису в стране чудес» и Она была так сильно на неё похожа. Даже платье и то у Неё было голубое с белым воротничком. Красивая, сказочная и совсем не такая, как все другие знакомые ему девчонки. А какая Она умная! Такая начитанная, ей также, как и ему, нравились братья Стругацкие. Да, их книги были не для одиннадцатилетних детей, но как же сильно Диме нравилось слушать истории о далеких планетах, об ученых, о космических кораблях, пусть и читалось сложно. А совсем недавно, он был на встрече читательского клуба, и там старшеклассник Витя Никифоров рассказал о новой книге, которую уже успел взять прочитать у своего соседа. «За миллиард лет до конца света». А главного героя звали Димой! Какой же там интересный сюжет! Дима всё пересказал ей, а новая знакомая слушала с таким интересом, что Дима готов был остаться с Ней и обсуждать космос до утра. Он подарил ей перед уходом закладку для книг, которую так долго рисовал сам; на ней была вся солнечная система, нарисованная яркими карандашами. Подарок Она оценила и сказала, что Дима самый умный мальчик, из всех, кого она встречала в своей жизни и предложила после школы в понедельник вместе пойти в библиотеку. Он согласился, и был готов прыгать от счастья на месте. Наконец, у него появится друг, такой замечательный друг! Мама после ухода гостей спросила: — Димитрий, ну как тебе она? Он замешкался. Не сказать же правду, тем более перед отцом, который точно бы не оценил порыва детских чувств. Поэтому, Дима соврал. — Да никак, обычная девчонка, у нас в классе таких пятнадцать штук, и ничем от неё не отличаются. Он совершенно не любил говорить о своих чувствах. Ни потому, что не доверял; а потому, что не с кем. Ему было проще всё в себе самому переварить, пережить, но, главное, никому не показать своих переживаний. Отец не услышит, а мать не будет слушать. Год назад, то есть в 1975 году, во дворе Димка пытался сказать мальчишкам во дворе, что ему неприятно, когда его обзывают из-за роста. Но никто не оценил призывов к добропорядочности, и, в дополнение, ему разбили нос. Дима это тоже хорошо запомнил; было много крови, и ужасно больно, а хруст хряща стоял в ушах ещё долго. Старшие жалеть и не собирались, сунули какой-то старый носовой платок и объяснили, что настоящие мужчины не плачут, не ноют, не жалуются, не разводят всех этих соплей про доброту, честность и порядочность. Дима даже не всхлипывал пока слушал, терпел, кивал; он всё запомнил. Больше никому не показывал своих слез, потому что он настоящий мужчина. Дима и не мог вырасти другим человеком. Ведь рос он на окраине промышленного городка, а помимо старших пацанов с улицы, его воспитывал отец полицейский, который эмоции и чувства обменял на погоны и золотые звездочки на них же. Постепенно мечты о космосе и далеких мирах вышли из головы, а Гагарин перестал быть кумиром. Отец сказал, что это всё глупости, и ему нужно становится взрослым. Ракеты, пояс Ориона и прочая ерунда не поможет Диме заработать денег, не накормит и крышу над головой не даст. Так что, Дима с двенадцати лет точно знал — его ждут такие же погоны, как у отца на плечах. Он не спорил, не пытался бороться за мечту, хотя слезы комом стояли в горле. Молча снял все плакаты, рисунки, собрал фигурки и убрал в коробку под кроватью, а в книжный клуб ходил всё реже и реже, ему банально было стыдно там появляться. Казалось, что молчаливым согласием с отцом, он предал не только самого себя, но и всех своих друзей. А предателям — не место в обществе порядочных людей. Митя все больше становился похожим на тысячи других советских мальчишек. Дима врал очень редко, его отец отучил. Очень доходчиво объяснил ремнём, что будет, если врать взрослым. Применял он приобретенные знания не только на старшее поколение; силы удара хватило, чтобы понять, что врать не стоит никому, иначе нужно быть готовым разбираться с последствиями. Но ведь, тогда он соврал матери, когда сказал, что Она ему не понравилась. Хотя, в этом была доля правды — Она ему очень понравилась. А когда Она, по счастливому для Димы, конечно, стечению обстоятельств, перевелась к ним в класс, то он сиял ярче, чем звезды на пыльных, спрятанных плакатах. С таким трудом для себя, недавно только открывшего залог успешного образа мужественности, он сдержал все непрошенные эмоции. Сразу решил действовать: своего соседа по парте ткнул локтем и кивнул на свободный стул рядом с Тихоновой. Пусть он сидит с противной заучкой, а Она будет сидеть с Димой. Сосед сопротивлялся недолго — за протянутую жвачку, обернутую в яркий фантик, он мог бы и из класса пересесть за подоконник в коридоре. Остальные Димины одноклассники, может и кулаком бы пригрозили, но он ненавидел драки, а предпочитал дипломатично решать все проблемы. Учительница, будто прочитав все его мысли, объявила: — Сядь-ка, милая, за свободную парту на втором ряду с Соболевым. А если будет отвлекать, сразу мне скажи! И она, улыбаясь скромно, села рядом с ним. Дима тоже улыбался, во все тридцать два зуба. А когда понял, что нужно перестать так пялится, то смотрел уже боковым зрением лишь изредка и восхищался. Она была очень красивой: волосы светло-русые, веснушки на лице и светло-зеленые глаза, зубы белые, ровные. Она была утонченной. Если бы нужно было сравнить Её с животным или птицей, то она точно была бы сойкой. Может быть для всех, Она была самой обычной. Но Дима уже тогда понимал, что больше такой Девушки он никогда не встретит. И сама судьба помогла ему, свела с Ней снова. Но теперь не на один вечер, а на долгие четыре года. Её глаза. Дима слышал от мамы, что глаза — зеркало души, и он был на сто процентов уверен, что это правда. У отца души не было совсем, у мамы она серая, блеклая, будто топь, а у Неё такая цветущая, необъятная. Ученик шестого «В» класса, школы №74 не мог похвастаться словарным запасом или поэтичностью слов, но когда он писал ей записки, делал комплименты, и когда на выпускном сочинил и спел для неё песню — то он был величайшим поэтом, прозаиком и оратором двадцатого века. И, когда на окончании первого курса колледжа делал ей предложение, то точно не испытывал проблемы с нехваткой слов для Неё. Но чтобы он не делал, Диме всегда казалось, что этого недостаточно. Он часто задумывая после того дня… почему он не говорил ей всего этого ещё чаще? Почему каждый день не напоминал, что любит? Он мог, но почему не делал? Сам ведь так волновался, что после того, как пойдет по стопам отца и станет полицейским точно так же, как и родитель, потеряет душу… Страх не подтолкнул в нужном направлении, не поменял ничего, и Дима постепенно терял, эту самую, душу. И из «Мити», чудесного парня, превращался в «Соболя», холодного, безэмоционального сотрудника милиции. Задумался ли он об этом, когда стрелял по ногам преступника, чтобы убежать далеко не смог? Задумался ли он об этом, когда со всей своей накопленной злостью, выбивал показания из форточника? Нет. Дима сам, своими руками, сделал всё, чтобы Её цветущие поля в глазах завяли и поблекли. Последний раз он видел её взгляд именно таким: пустым, серым и чужим. И в тот день… Про который он не рассказал никому; про который говорил, как о том сне, что превратился смазанные воспоминания и забылся. Дима даже не сказал, что любит ее — просто ушел с утра на работу, даже не поцеловал, так как опаздывал. Спешил на смену, всё как у всех: с девяти до девяти. А у неё какие-то свои дела, он не спрашивал. Она работала в доме культуры, руководила детским хором. Сегодня у Неё был выходной, Дима спросил ещё вечером о её планах, но ответа внятного не получил, да и лезть не стал. Не хотел навязываться и раздражать Её. Соболев отчетливо помнил, что ещё в прошлую пятницу, когда они вместе пошли прогуляться после его работы, Она обмолвилась, что в четверг, то есть сегодня, Её пригласила на ужин новая знакомая. Он сам напомнил Ей об Её же планах, и пообещал в полдесятого забрать на машине с гостей и отвезти домой, чтобы по темным городским окраинам не ходила одна. Но Дима Её подвел; он всегда всё портил. Машина не завелась из-за холода, а рабочую взять не мог, отчего пришлось идти пешком. Он подошёл к обговоренному адресу на десять минут позже — опоздал, но Её там уже не было. Дима пошел по тому пути, по которому они уже ходили тысячу раз, когда бывали тут, недалеко, на рынке и без машины. Но по пути не встретил ни одного человека. Дима чувствовал, как сердце колотится всё сильнее. С одной стороны, что такого могло произойти? Обычный советский городок, всего полдесятого вечера. Темнота ещё не опустилась на город, но Дима знал: случилось что-то страшное. Просто сердцем чувствовал, а оно, как на зло, отчаянно и скоро билось, словно пыталось пробить грудную клетку. В горле стоял мерзкий привкус крови, он стекал по гортани, шел вниз, оседая где-то в желудке. Дима на секунду подумал, что у него трескается горло, кровоточит, расходится на части… Самые разные мысли шли в голову, которая начинала кружится из-за нехватки кислорода. Дома её не было. Её не было у подруги. Дима пробежался по старому дому, постучал во все восемь квартир и наконец нашел Её подружку. Та уверяла, что Она вышла из дома в девять двадцать и больше не возвращалась. Дима ей, от безвыходности, поверил, но возвращался к ней ещё пять раз. Он пробежал ещё несколько раз по тому же пути. Отчаянно кричал, звал её по имени, и надеялся, что Она услышит. На шестом кругу, Дима сорвал горло и больше не мог выдавить из себя ни одного слова, случайно поскользнулся и упал рядом со старыми, отчасти, ржавыми машинами. Крикнул последний раз особенно низко, хрипло: — Милая, ну где же ты? Смотрел в небо, попытался успокоится и прийти в себя, ему было ужасно плохо, но задуматься об этом — равносильно остаться тут лежать и жалеть себя дальше. Ему бы только подумать пару минут — куда она ещё могла пойти? Зайти в гости к еще одной подруге? По дороге больше никто из знакомых не жил. Дима всё понимал, но пытался успокоить себя, дать надежду на лучший исход. Лежа на земле, он повернул голову в сторону гаражного кооператива, и увидел, что на земле лежала её варежка. Зеленая, вязаная и ужасно колючая. Дима не сразу обработал информацию. Но как только до мозга дошло, так сразу подскочил и схватил её рукой. Смотрел на этот промокший комок ниток, желая всей душой, чтобы он дал ответы на все вопросы и один главный — где его Любовь. От варежки пахло её духами. Дима с тихим свистом вдохнул запах через нос. Ему вдруг показалось, что в морозном воздухе этот аромат уже давно стоит. Да так, что его увидеть можно, как полупрозрачную витиеватую нить. Запах шёл до гаражей, и Дима не думал о странностях. Он просто шёл по этим разводам в воздухе. Шел, как оказалось, в правильном направлении, ведь быстро наткнулся и на вторую рукавицу. К тому моменту часы пробили полночь. Только из двух гаражей он видел свет. Фонари не работали, темень стояла непроглядная, но Соболь видел и расчищенную дорожку меж гаражами и неубранные сугробы. Будто организм выкрутил все свои возможности на двести процентов, чтобы помочь. Первый гараж на его пути — №147. Дима приготовил пистолет из кобуры на поясе, под крепкой и плотной курткой, подошёл поближе, и… увидел Ивана Степановича и пару его друзей, опустошающих бутылку водки. Ничего необычного, в гаражах так время проводят чаще, чем машины чинят. Дима вдруг почувствовал себя идиотом. Вот что он себя так накрутил? Разве Она славилась своей внимательностью и хорошей памятью? Да с легкостью могла заболтаться с кем-нибудь из знакомых да пойти помочь банки до гаража донести, а варежки из карманов выронила и не обратила внимания. Тому подтверждение — это уже третья пара рукавиц за полтора месяца. Дима выдохнул, протер лицо рукой. Он точно дурак. Все эти ужасные картинки в голове – профдеформация, не иначе. Вот сейчас подойдет к гаражу, а там Она с какой-нибудь соседкой соленья обсуждает. Он Её обнимет так крепко, как только сможет, поцелует как в последний раз и стыдно перед теткой не будет. А потом уже дома расскажет какой он дурак, как себя довел и горло сорвал, что теперь даже дышать больно. Пистолет убрал в кобуру, спокойно подошел к последнему гаражу, но таблички с номером на нём не было. В нос ударил отвратительный металлически-холодный запах крови. Димины мечты о встрече с Любимой разбились о жестокую реальность. Трясущимися руками он снова достал оружие и аккуратно приоткрыл дверь. Она поддалась легко, даже не заскрипела. Дима с большим трудом заставил себя не захлопнуть её обратно. Он не смог ни вдохнуть, ни выдохнуть, когда увидел то, что предстало его взору — кровью был залит весь пол. Её шуба была изодрана в клочья, а оставшиеся вещи разбросаны по разным углам; видно было, что раздевали её наспех, рвали одежду на ходу. Это все неправда. Это не Она. Это очередная ночная бабочка, которые пропадают пачками каждую неделю. Это не Она. Это не Она. Диме это все кажется. Это. Не. Она. Соболь не сразу увидел её головы, неестественно вывернутой в правую сторону. Посмотрел на залитое кровью лицо и открытый рот, с выбитыми зубами, только тогда, когда услышал чавканье. Сердце забилось так сильно, что перекрыло все остальные звуки. Разве такое можно сотворить человеку с человеком? Разве кому-то хватит сил, чтобы мышцы и кости ломать, чтобы кожа болталась лоскутами? Это. Все. Не взаправду. Две твари, очень сильно похожие на людей раздирали клыками уже изуродованный труп, а один, видно мучаемый жаждой, стирал язык о пол возле того, что осталось от тела. Вроде и люди, но больше Димы будут точно, кожа серая с отвратными пятнами. Если бы он не видел их резких и живых движений, то точно подумал, что смотрит на уже полежавшие трупы. Дима сделал шаг назад, зажмурил глаза, но картинка не исчезла; отпечаталась на внутренней стороне века. С горла сорвался невнятный звук – что-то среднее между хрипом, попыткой вскрикнуть от шока и приглушенный всхлипом. Дрожащими руками он поднял пистолет. Четыре выстрела. Два в голову тем, что сдирали остатки мяса с костей, третий выстрел мимо, царапает Ее кожу; тварь шарахнулась назад, но спастись не успела – отправилась вслед за своими сородичами. Двое первых просто не успели и опомнится, были слишком заняты. Он смотрел и смотрел в ее лицо, но не мог узнать в этих серых блеклых мертвых глазах родной взгляд его Любимой. Разве такая она была? Будто лицо совсем не Ее… К горлу подкатила тошнота, стало мерзко от самого себя. Он не узнавал Ее. Пару раз мотнул головой, будто отрицая все увиденное. Это все не взаправду. Это все не взаправду. Это все не взаправду. Соболь сделал шаг назад, неуклюже развернулся, снова шаг, но ноги, это не руки — подвели; Дима осел на колени, сжимая в руках варежки. Смотрел куда-то вперед. Собственный взгляд, который горел надеждой на лучший исход еще с минут пять назад, погас. Дима по внешнему виду теперь ничем не отличался от нее, лежащей там, в луже собственной крови. Одна только разница была между ними – он был жив физически. Что это за твари? Как такое возможно? Дима уже не думал об этом. Только одна мысль кружилась в голове: — Ну почему же ты меня не дождалась? Что ему теперь делать? Как жить без Неё? Разве, жизнь будет иметь хоть какой-то смысл? Кто будет ждать после работы, кого ему встречать темными вечерами с концертов? С кем книги читать, чью игру на пианино слушать, с кем засыпать в обнимку, кого целовать; кого любить? Без нее жизнь будет существованием. Димин взгляд упал на пистолет, в голове промелькнула, как молния, мысль. Что если… Но на выстрел очень вовремя отреагировал хозяин соседнего гаража. Иван Степанович, с больными коленями доковылял, а не добежал, и на всякий случай взял с собой охотничье ружье. — Ты чего? Димка, родной, что случилось? Дима не смог ответить, только поднял взгляд, открыл рот, звук сформировался в горле, но — ничего. С глаз потекли крупные слезы. Он просто не смог сказать об этом вслух, ничего не мог сказать. Его всего трясло, будто на улице не теплый зимний вечер, а, как минимум, пурга с морозом в минус сорок пять. Мужчина долго ждать не стал. Заглянул внутрь, картина его не напугала совершенно. Только выдохнул устало, будто уже видел такое. Он отошел в сторону, оглядел Диму с ног до головы, сделал выводы — никуда он в таком состоянии не денется. Он делал всё быстро, резко; действовать нужно незамедлительно, пока на место не приехала милиция. Мужчина дошёл до своего гаража — гостей уже не было, выпроводил он их очень скоро — и хорошо, что рабочую рацию он не выкинул. Оставил, словно для такого случая, да и нужная волна уже была настроена. — Седьмой вызывает Кобальта. Седьмой вызывает Кобальта. На том конце сонно и недовольно ответили. — Кобальт слушает. — Отправляй ребят сюда. Упыри. Свидетель есть — милиционер. — Убираем? — Нет, пригодится. Дима, к сожалению, запомнил всё, ровно до последнего момента, когда два парня под руки тащили его в машину, а как на следующий день глаза открыл — осознал, что мечтал бы никогда больше их не открывать. «Я, кажется, очень плохо помню тот день... Но вечер запомнил на всю жизнь.»