Поход

Ночь в лесу была не просто тёмной, она была густой, почти осязаемой. Воздух, прохладный и влажный, пах прелой листвой, хвоей и тишиной. Каждый шаг Сергея, облачённого в протертый армейский бушлат, был тяжёлым и чётким — его сапоги с хрустом продавливали валежник. За спиной у него болталась свёрнутая палатка, а в мощной руке, как трость, он небрежно нёс ружьё. Его единственный зрячий глаз, цвета лесной хвои, безразлично скользил по знакомым очертаниям деревьев, выхватывая путь в почти полной тьме. Он был здесь своим, частью этого молчаливого мира. Этого же нельзя было сказать о его спутнике. — Серёженька, — раздался сзади сладковатый, нарочито страдальческий голос. — Ты уверен, что мы не заблудились? Последние сорок семь минут я вижу одно и то же дерево. Только на этом оно было с дуплом, а на вон том — без. Это прогресс или садизм? Сергей молча шагал дальше, лишь чуть сжав пальцы на ложе ружья. Его огромная фигура, высотой в двадцать три сантиметра, казалась движущейся скалой, рассекающей ночь. — Я серьёзно! — Элиас, одетый в дорогую, но абсолютно не функциональную для леса куртку, поскользнулся на мокром корне и едва удержал равновесие. Его длинные, волосы цеплялись за ветки. — Мой внутренний GPS, который работает от Wi-Fi и моего хорошего настроения, уже отключился от безысходности. Может, сделаем привал? Я принёс фуа-гра. Сергей остановился так резко, что Элиас едва не врезался в его широкую спину. Великан медленно обернулся. Лунный свет упал на его лицо, прочертив жутковатую тень от огромного шрама, который кособочил его рот и навеки погасил один глаз. Веснушки на его скулах выглядели причудливым узором на карте былых битв. — Ты принёс в лес... фуа-гра? — его голос пророкотал низко, как отдалённый гром. — Ну да, — Элиас сиял своей ослепительной, фотогеничной улыбкой. Его алые глаза, странные и пронзительные, блестели от восторга. — А что? Не носишь же ты с собой чёрную икру и водку, как полагается стереотипному русскому медведю? Я решил поддержать культурный обмен. Сергей посмотрел на него своим единственным глазом с таким выражением, что у меньшего по росту немца на мгновение пропала улыбка. — Ладно, ладно, шучу, — отмахнулся Элиас, доставая из кармана плитку шоколада. — У меня ещё шоколад есть. Им, кстати, можно замазывать щели в палатке, если что. — Если ты промолчишь следующие пятнадцать минут, — медленно и чётко произнёс Сергей, — я поставлю палатку. Если нет — оставлю тебя на съедение волкам. Они, я слышал, обожают немцев с фуа-гра в крови. — Он снова повернулся и зашагал вперёд, к просвету между соснами, где угадывалась небольшая поляна. Элиас, сгримасничав, поплёлся следом, ворча себе под нос: — Двести сантиметров роста, а чувство юмора как у того пня... Сергей резко свернул направо, его мощный силуэт на мгновение заслонил луну. Он шагал так быстро, что его длинные, медно-рыжие с проседью волны волос хлестали по спине, словно раздражённое живое существо. Элиас, едва поспевая, сбивчиво дышал, его лёгкие горели от непривычного темпа и ночной сырости. — Сергей! Чёрт возьми, ты хоть мог бы предупреждать, когда сворачиваешь в кромешную тьму! — выдохнул он, выскакивая на небольшую, залитую лунным светом поляну. — Или твой план — потерять меня намеренно? Это было бы так по-русски — коварно и без лишних слов! Сергей не удостоил его и взгляда. Его единственный зелёный глаз, холодный и сосредоточенный, оценивал местность. Удовлетворённый, он сбросил с плеча сумку и ружьё, и начал раскладывать снаряжение с резкими, выверенными движениями. Каждый его жест был отточен и полон скрытой силы. Мысль о том, что ему придётся делить единственную палатку с этим болтливым щеголём, заставила его сжать челюсти так, что побелел шрам на щеке. Это была настоящая пытка. Элиас, видя, что его снова проигнорировали, фыркнул и с досадой сложил руки на груди. Его алеющие в темноте глаза злобно сверкнули. Он отвернулся, и его взгляд упал на поваленный ствол дерева на краю поляны. С выражением обиженного аристократа он направился к нему и уселся, смотря на Сергея, как на представление в театре одного актёра. И представление было завораживающим. Сергей резким движением стянул с себя потрёпанный бушлат и швырнул его на землю. Под ним оказалась тонкая чёрная водолазка, облегающая его торс так, что под тканью проступал каждый мускул могучей спины, каждое движение лопаток, игра бицепсов и трицепсов, когда он вбивал колышки в землю. Это была не просто физическая сила; это была грубая, животная эстетика, симфония мощи. Элиас, сам обладатель безупречной внешности, чувствовал, как по его спине пробегает странный, колючий жар. В голове, совершенно неожиданно и ясно, вспыхнула навязчивая, стыдная картинка: как его пальцы касаются этой напряжённой спины, ощущая под кожей жар и живую сталь... И в этот миг Сергей резко обернулся. Взгляд его единственного глаза, пронзительный и тяжёлый, будто удар гири, накрыл Элиаса с головой. Немец дёрнулся, сгорая от стыда, и поспешно перевёл взгляд на его лицо, на этот уродливый и в то же время гипнотизирующий шрам. — Ну что, скоро ты там закончишь свою возню с этими палками? — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — надменно и скучающе. — Я уже начинаю замерзать. Или тебе нравится позировать здесь перед лесными духами? Сергей не ответил. Он лишь прищурил свой глаз, и в его глубине мелькнула искра какого-то тёмного, безмолвного понимания. Он видел. Видел этот украдкой блуждающий взгляд. И теперь тишина между ними наполнилась новым, густым и опасным напряжением. Сергей резко развернулся спиной к Элиасу, словно отсекая тот мгновенный, обжигающий контакт. Но на спине, под тонкой тканью водолазки, он буквально чувствовал прилипший взгляд — настырный, любопытный, пожирающий. По коже бежали мурашки, и не от ночного холода. В душе закипала знакомая, тягучая паршивость. Его чуйка, выстраданная в десятках передряг, натягивалась как струна, предупреждая низким, неумолимым гулом: что-то назревает. Что-то неизбежное. Тишина, нарушаемая только шелестом листьев и его собственными резкими движениями, стала невыносимой. Ему нужно было пространство. Воздух. Чтобы этот немец не дышал ему в затылок. Он не оборачиваясь, бросил через плечо, голос — низкий, рубленый, без права на возражение: — Элиас. Иди набери хворосту для костра. За спиной воцарилась тишина, а потом раздался возмущённый вздох. — Что? Сергей, сейчас? В этой темноте? Ты с ума... — Принцесса замёрзнет насмерть, — перебил его Сергей, вгоняя очередной колышек с такой силой, что земля с хрустом поддалась, — если сама себя хотя бы раз в жизни не обеспечит. Иди. — СЕРГЕЙ! — имя прозвучало как выстрел, отчаянный и злой. Но русский уже снова не смотрел на него. Его мощная спина, озарённая луной, была непроницаемым бастионом. Ответом ей было лишь яростное, недовольное фырканье. Послышались резкие, неуклюжие шаги, хруст ветки под неловкой поступью. Сергей краем глаза, не поворачивая головы, увидел, как стройная фигура в чёрном исчезает в тёмной чащобе, сливаясь с тенями. Тишина вернулась. Но она не принесла облегчения. Теперь она была другой — настороженной, звенящей ожиданием. Сергей на мгновение замер, сжав кулаки. Из его груси вырвался низкий, похожий на рычание зверя, звук. Глухой, безмолвный гнев — и к немцу, и к себе, и к этой паршивой ситуации. Он с силой дёрнул растяжку палатки, заставляя тент натянуться до хруста. Где-то в лесу, за стеной деревьев, Элиас, спотыкаясь о невидимые корни, бормотал себе под нос на родном языке, а его алеющие глаза горели в темноте, как угли — обидой, досадой и чем-то ещё, чему он сам боялся дать имя. А тяжёлый, невидимый взгляд Сергея, будто радар, всё ещё был прикован к тому месту, где немец скрылся из виду. Сергей ещё пару минут стоял, вглядываясь в непроглядную темень между стволами. Внутри всё сжималось в тугой, тревожный комок. С раздражением, граничащим с яростью, он выдохнул, пропуская через себя осознание собственной глупости. Чёрт. Зря. Совсем зря. Послать этого... этого домашнего кота одного в ночной лес. Немец, который искренне считал поход в элитный супермаркет приключением, а тут — хворост, корни, полная темнота. Даже мысль о том, что приходилось таскать его с собой, вызывала у Сергея приступ раздражения, но сейчас, сквозь это раздражение, пробивалось что-то другое, острое и колючее. С Элиасом, чёрт возьми, не было скучно. В свои тридцать восемь он мог впадать в ребёнка, саркастичного и невыносимого, но мёртвая тишина без его язвительных комментариев была бы куда хуже. Сергей с силой швырнул молоток оземь. Тот с глухим стуком ушёл в мягкую почву. Без ещё одной секунды раздумий его мощные ноги уже несли его в ту самую тьму, куда исчез Элиас. Он растворялся в мраке, как тень, двигаясь бесшумно, вопреки своим габаритам. Элиас, тем временем, сжимал в руках охапку кривых прутьев. Паника, холодная и липкая, уже подбиралась к горлу. Он кружил между одинаковыми соснами, и с каждым шагом чаща смыкалась вокруг него всё плотнее. Заблудился. Совершенно один. И этот чурбан... он не придёт. Мысль ударила с неожиданной силой. Он старался дышать глубже, вспоминая обрывки знаний: мох... с какой стороны? Он водил ладонями по шершавой коре, с трудом нащупывая влажные, бархатистые участки. Звёзды? Сквозь разрывы в кронах он видел лишь жалкие крохи Млечного Пути, бессильные указать направление. И тогда мысли, против его воли, упёрлись в Сергея. В его единственный холодный глаз. В его молчаливое презрение. Элиас никогда не воспринимал того всерьёз, издевался, вышучивал его шрамы и манеры, вел себя как последняя... Он резко остановился, сжимая хворост так, что тонкие ветки затрещали. — Дебильный Сергей, — выдохнул он с ненавистью, не зная, кого ненавидит больше — русского или себя в этот момент. И тут же на его плечи легла тяжесть. Не грубая, но неотвратимая, как скала. Чьи-то огромные ладони. Тёплые, несмотря на холод ночи. Откуда-то сверху, прямо над его ухом, донёсся тихий, хриплый смешок, от которого по спине пробежали мурашки. — Да ну? — пророкотал голос, низкий и густой, как дёготь. Элиас замер, не в силах пошевелиться, сердце колотилось где-то в горле. — Могу тебя здесь оставить, раз я такой дебильный, — та же интонация, ровная, без злобы, но от этого лишь более жуткая. Ладони убрались с его плеч. Элиас резко обернулся. Сергей уже стоял к нему спиной, его широкая фигура заслоняла весь мир. — Иди за мной, — бросил он через плечо, уже делая первый шаг. — Этого хлама хватит, чтобы костёр разжечь. Элиас застыл на месте, будто вкопанный. Несколько секунд он просто смотрел в уходящую вперёд широкую спину, чувствуя, как бешено колотится сердце. Испуг, острый и унизительный, медленно отступал, уступая место волне возмущения. — Ты с ума сошёл?! — выпалил он, догоняя Сергея и вязнув сапогами в лесной подстилке. — Так пригнуться из темноты! Я чуть не умер от инфаркта! Или это была твоя цель — добить меня тихо и без свидетелей? — Сергей не оборачивался, лишь его плечи чуть вздрогнули — то ли от шага, то ли от беззвучного смеха. Элиас, бормоча проклятия на немецком, шёл за ним, вцепившись в охапку хвороста как в якорь спасения. Мысли путались: злость на этого медведя, стыд за собственную растерянность и... облегчение, сладкое и раздражающее, что он не один. И тут его нога зацепилась за невидимый корень. Мир опрокинулся. С коротким, перепуганным вскриком Элиас влетел лицом в спину Сергея. Он всей грудью прижался к неожиданно твёрдой, но податливой мышечной массе, успев инстинктивно ухватиться за его водолазку, чтобы не упасть. От русского исходил густой, согревающий жар, пахло дымом, лесом и чем-то сугубо мужским, его. Сергей не пошатнулся. Он просто остановился и медленно, с театральным спокойствием, полуобернулся. Его единственный глаз скользнул по перепуганному, прилипшему к нему немцу, и в его глубине заплясали жёлтые искры насмешки. — Смотри под ноги, — голос его пророкотал беззлобно, но с откровенным весельем. — А не летай в своих фантазиях. Элиас отпрянул, как от раскалённого железа, лицо пылало огнём. Он что-то пробормотал про «идиотские корни» и, не поднимая глаз, поплёлся следом, пока они не вышли на поляну. У палатки Сергей молча забрал у него хворост и, присев на корточки, начал аккуратно складывать кострище. Элиас, стараясь сохранить остатки достоинства, устроился на поваленном стволе напротив, приняв вид человека, которого всё это дико не интересует. Но это был обман. В свете зачинающегося пламени и лунного сияния Сергей преображался. Каждое движение его рук, разжигающих огниво, было наполнено уверенной силой. Мышцы спины и плеч играли под тонкой тканью, тени ложились в углубления между лопатками, подчёркивая рельеф. Немец украдкой, жадно впитывал каждую деталь: мощную шею, затенённую рыжими прядями, сгиб локтя, напряжение предплечья. Его тянуло к этой грубой, неотёсанной мощи с магнетизмом мотылька к огню. Он ненавидел это влечение, но не мог оторвать глаз. В тишине, нарушаемой лишь треском первого язычка пламени, его мысли были громче любого крика. Элиас сидел, заворожённо наблюдая, как пламя костра отплясывает на мощном профиле Сергея, подсвечивает шрам и заставляет гореть единственный зелёный глаз. Он не отрывал взгляда, даже когда русский закончил с костром и устроился на земле, прислонившись спиной к своему рюкзаку. Тишина висела густая, сладкая и невыносимая. Сергей, не открывая глаз, произнёс низким, спокойным голосом, в котором плескалась усмешка: — И что там такого интересного, а? Уже второй раз за вечер пялишься, как на диковинку. Неужели твоё фуа-гра выглядит менее заманчиво, чем вот это всё? — Он неопределённо махнул рукой в сторону своего торса. Элиас вздрогнул, словно его хлестнули по щеке. Он цокнул языком, надевая маску раздражения. — Ты выдумываешь, Сергей. Смотреть тут решительно не на что. Просто костер горит, а ты сидишь на его фоне. Естественно, мой взгляд будет на тебя попадать. Не придумывай чепухи. Сергей медленно открыл глаз. В его глубине плясали не только отблески огня, но и тень чего-то тёмного, хищного и терпеливого. Он молча, с какой-то невероятной, кошачьей лёгкостью для своего размера, поднялся на ноги. Элиас замер, наблюдая, как тот неспешно обходит костёр. Каждый шаг русского отдавался в нем глухим стуком. Инстинктивно он попятился, но за его спиной была лишь палатка. Сергей подошёл вплотную, его тень накрыла немца с головой. Не говоря ни слова, он наклонился, перекинул Элиаса через плечо, как мешок с картошкой, и прямым шагом направился к палатке. — Сергей! Ты совсем охренел?! — взвизгнул Элиас, брыкаясь и пытаясь высвободиться. — Пусти, чёрт! Руки прочь, ты слышишь! Трогать меня нельзя! Что тебе нужно, конченный урод?! — Его крики и мат оборвались, когда его буквально вбросили внутрь палатки. Он грузно рухнул на упругий пол, отдышаться не успел — над ним уже нависла огромная, тёплая тень. Сергей стоял на коленях, загораживая собой выход, его единственный глаз в полумраке горел холодным, неумолимым огнём. Воздух вырвался из лёгких Элиаса, и на смену гневу пришла стремительная, дурманящая паника, смешанная с запретным, колючим предвкушением. Элиас сглотнул комок, подступивший к горлу. Внутри всё сжалось от леденящего страха и какого-то дьявольского предвкушения. Он попытался отползти, упереться руками в грудь Сергея, оттолкнуть эту неподъемную глыбу. — Что ты делаешь?.. — его голос прозвучал тихо и срывающеся, почти шёпотом, полным неподдельной паники. Но Сергей был неумолим. Его мощные ладони обхватили щиколотки Элиаса, и с одной плавной, непререкаемой тягой он притянул немца обратно, к себе, раздвинув его ноги и оказавшись между ними. Вес русского прижал Элиаса к полу, его руки были зафиксированы по бокам от головы. Сквозь слои одежды Элиас почувствовал жёсткий, властный натиск в области паха — настойчивый, требовательный и пугающе откровенный. Тепло от тела Сергея растекалось по его собственному, согревая и парализуя. Элиас дёрнулся, пытаясь вывернуться, но это лишь сильнее протерло их тела друг о друга, вызвав приступ стыдливой реакции в его низах. — Не... — начал он, но слово застряло в горле. Потому что Сергей наклонился. И поцеловал его. Сначала это были два коротких, почти исследующих прикосновения — твёрдые губы к его губам. Затем последовала третья попытка, и на этот раз губы Сергея приоткрылись, влажно и горячо захватывая его рот в глубоком, безраздельном поцелуе. В нём не было нежности — лишь грубая, животная страсть и безоговорочное доминирование. Мысли Элиаса о том, что его сейчас «будут страпонить как последнюю сучку», о том, что это он сам всё спровоцировал, — всё это вмиг унеслось прочь с порывом ветра, завывающим снаружи. Осталось только это — оглушающее ощущение поцелуя, влажный жар, смешанный с вкусом дыма и чего-то сугубо сергеевского, и тот самый резкий, приятный укол где-то глубоко в паху, заставивший его бедра непроизвольно дёрнуться навстречу. Сопротивление начало таять, сменяясь всепоглощающим, пугающим желанием. Сергей не собирался отпускать его так легко. Его поцелуй был не просто страстным — он был поглощающим, голодным, словно он хотел вобрать в себя всё сопротивление, весь страх, всё существо этого немца. Он пил его, как человек, умирающий от жажды, а Элиас, оглушённый, таял под этим напором, теряя волю. Но так же внезапно, как и началось, поцелуй оборвался. Сергей отстранился, и между их губами натянулась тонкая, блестящая нить слюны, разорвавшаяся через мгновение. Он смотрел на Элиаса сверху вниз своим холодным, пронзительным взглядом, изучая шок, застывший на красивом лице. На губах Сергея дрогнула лёгкая, едва заметная усмешка — торжествующая и хищная. Он отпустил запястья Элиаса, но не дал тому и секунды на передышку. Его большие, шершавые и обжигающе горячие ладони скользнули под тонкую ткань водолазки. Медленно, с вызывающей откровенностью, он провёл ими по плоскому, напряжённому животу, ощутил тонкую талию, поднимаясь выше, пока ткань не задралась, оголяя торс Элиаса прохладному ночному воздуху. Тело немца напряглось, по коже побежали мурашки — ледяной контраст воздуха и жара ладоней русского. Когда его кожа обнажилась, Элиас инстинктивно схватил Сергея за запястье, сжимая его с силой отчаяния. — Стой... — его голос сорвался на судорожный, прерывистый выдох. — Слишком... быстро... Но Сергей не из тех, кого останавливают мольбы. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло. Он просто взял руку Элиаса и отбросил её в сторону, как назойливую мушку. Его взгляд приковался к обнажённой груди, и он приник к ней, как к добыче. Сначала это была яростная, жадная орография из поцелуев — влажных, горячих, оставляющих следы на бледной коже. А потом, без предупреждения, его губы сжались, и зубы впились в нежную плость соска. Яркая, острая боль пронзила Элиаса. — СЕРГЕЙ! — его крик, полный боли и протеста, разорвал тишину палатки. Он ударил русского по плечу, отчаянно пытаясь оттолкнуть его. — Больно, чёрт! Прекрати! На крик и удар Сергей не отреагировал даже наморщившись. Он лишь отстранился на сантиметр, и его единственный глаз, холодный и абсолютно спокойный, впился в перекошенное от боли и гнева лицо Элиаса. Железной хваткой он снова прижал запястья немца к холодному полу палатки, обездвижив его. — Ещё раз дёрнешься — свяжу ремнём, — его голос был ровным, без злобы, но от этого лишь более жутким. Это было не угрозой, а констатацией факта. И он продолжил. Его губы и зубы вновь обрушились на бледную кожу, теперь под грудью, оставляя новый, багровый след. Острая, жгучая боль заставила Элиаса выгнуться с приглушённым стоном. — Серёжа, твою мать... — выдохнул он, уже почти беззвучно, отчаянно пытаясь вывернуть онемевшие запястья из стальной хватки. Но это было бесполезно. Он был зажат, как в тисках, и ему оставалось только лежать и терпеть эту боль, эту дикую, унизительную жестокость. Самое ужасное было в том, что сквозь боль, словно ядовитый росток, пробивалось что-то ещё — тёплый, постыдный, предательский трепет в самом низу живота. Его тело, вопреки воле и крикам разума, откликалось на это грубое доминирование. Желание расцарапать этому животному лицо до мяса смешивалось с шокирующим осознанием собственного возбуждения. И тогда его руки внезапно отпустили. Прежде чем Элиас успел понять, что происходит, Сергей схватил его за ноги, сложил их вместе и одним резким движением стянул с него брюки, а следом и нижнее бельё, швырнув комок ткани в тёмный угол палатки. Холодный воздух ударил по обнажённой коже. Ужасающее, леденящее чувство стыда и уязвимости накрыло Элиаса с головой. — Нет! — его сопротивление вспыхнуло с новой силой, отчаянной и беспомощной. Он забился, пытаясь сомкнуть ноги, прикрыться, но его сила была ничто против мощи русского. Он был обнажён — не просто физически, а морально, вывернут наизнанку перед этим человеком, и от этого было больнее, чем от любых укусов. Элиас отчаянно упёрся руками в пол, пытаясь отползти, создать хоть какую-то дистанцию. Воздух свистел в его лёгких. «Дальше так нельзя, нельзя, это неправильно...» — стучало в висках. Страх, холодный и липкий, сковывал движения. Но Сергей был стремителен и неумолим. Мощные руки перевернули его на живот, как перышко, грубо притянув за бёдра так, что Элиас оказался на коленях, его спина выгнулась, а обнажённая, уязвимая плоть была подставлена русскому. Тяжёлый, горячий пах Сергея прижался к его ягодицам, и Элиас почувствовал сквозь ткань угрожающую, твёрдую выпуклость. Сергей наклонился ниже, его губы почти коснулись уха немца. Дыхание было горячим, а голос — низким, хриплым и полным презрительной усмешки. — Видишь ли, в чём дело... Если бы ты меньше брыкался, мог бы смотреть на меня. Мог бы хоть как-то контролировать... А так — не судьба. Элиас замер, парализованный стыдом и осознанием своей полной властительности. Он услышал, как Сергей сплёвывает, влажный звук, и через мгновение почувствовал холодное, скользкое прикосновение к самому сокровенному месту. Два грубых пальца, смоченные слюной, упёрлись в напряжённое мышечное кольцо. Он инстинктивно сжался, пытаясь закрыться, но Сергей лишь сильнее притянул его за бёдра к себе. Было больно — сухо, резко, невыносимо. Пальцы с силой растягивали неготовые, сопротивляющиеся мышцы, проталкиваясь внутрь, глубже, заполняя его. Элиас резко вздохнул, всё его тело вздрогнуло от шока. Боль смешалась с чем-то другим — унизительным, постыдным, но... проникающим. Волна неожиданного, извращённого удовольствия, рождённого от самого акта насильственного проникновения, ударила в мозг. Он снова прошептал его имя, но теперь в этом шёпоте не было гнева, только растерянность и слабость: — Сергей... так нельзя... это неправильно... Но его тело, предательское и слабое, уже не сопротивлялось. Внутри бушевала война: одна часть кричала, требовала вырваться, ударить, уничтожить этого человека. Другая — та, что заставляла ноги раздвигаться, а спину прогибаться навстречу, — уже сдалась. И эта внутренняя капитуляция была страшнее любой физической боли. Элиас уткнулся лицом в складки ткани палатки, пытаясь заглушить собственные звуки. Каждый стон, готовый вырваться из горла, был для него постыдным признаком слабости, предательством самого себя. «Не смей… не смей стонать по этому русскому скоту…» — твердил он себе, сжимая зубы до хруста. Позади него послышался металлический скреп — Сергей расстегнул ремень и ширинку. Элиас зажмурился, представляя, что его сейчас ждёт, и мысленно благодарил темноту, что не видит этого во всей полноте. Но невидимость не спасла от ощущения. Головка, огромная, твёрдая и обжигающе горячая, упёрлась в его напряжённый, всё ещё болезненный вход. Он инстинктивно сжался, пытаясь стать меньше, уже, недоступнее. Но Сергей не стал ждать. Одно резкое, безжалостное движение — и его член с силой, разрывающей плоть изнутри, вошёл в него полностью. Боль была ослепляющей, белой и острой. Элиас вскрикнул, его пальцы судорожно вцепились в пол, вырывая клочья ткани. — Выйди… пожалуйста… ты слишком… — его голос сорвался на судорожный, почти детский шёпот, — слишком большой… Сергей в ответ лишь тяжелее навис над ним, прижав его руки к полу своими, сплетя их пальцы в тугой, безвыходный замок. Он склонился к его уху, и губы, только что говорившие жестокие слова, коснулись мочки, а затем щеки в неожиданном, почти нежном поцелуе. — Тихо, — прошептал он, и его голос потерял стальные нотки, став низким и глухим, как отдалённый гром. — Всё нормально. Он сделал первый, осторожный толчок. Элиас сдавленно скулил, зарываясь лицом в ткань. Но затем Сергей начал двигаться — не яростно, а медленно, почти ритмично, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах. И в такт этим движениям в ухо Элиаса полились слова, несвойственные грубому русскому, тихие, хриплые и от этого ещё более оглушительные: — Такой красивый…всё, успокойся… Слёзы, вызванные болью и унижением, текли по щекам Элиаса, но постепенно, с каждым движением Сергея, что-то начало меняться. Боль отступала, уступая место странному, глубокому давлению. А потом… потом он попал туда. Внезапная, электрическая волна удовольствия, острая и невыносимо приятная, заставила всё его тело вздрогнуть и бессознательно выгнуть спину навстречу. Стон, который он так старался сдержать, наконец вырвался — тихий, прерывистый и уже не от боли. Его сопротивление таяло, смываемое смесью шока, стыда и нарастающего, неконтролируемого физического отклика. Стыд жёг Элиаса изнутри ярче любого пламени. Он пытался цепляться за него, как за последний оплот самоуважения, но тело предавало с потрясающей лёгкостью. Каждый сладостный, предательский стон, вырывавшийся из его губ, чувствовался как поражение. Несколько минут назад он давил их в подол палатки, а теперь они свободно вибрировали в воздухе, смешиваясь с тяжёлым дыханием Сергея. Тепло, разлитое по жилам, перерастало в настоящий жар, пожирающий волю. Сергей набирал темп, его бёдра бились о ягодицы Элиаса с нарастающей силой и резкостью. —Помедленнее... Серёж... — выдохнул Элиас, и в его голосе была уже не мольба, а слабая, беспомощная просьба, потерянная в гуле нарастающего экстаза. Но его снова не слушали. Мир сузился до белого шума в ушах, до спазмов наслаждения, сжимавших живот, до влажного хлюпанья и тяжёлых вздохов русского. Элиас отбросил последние остатки стыда. Он стонал громко, без оглядки, выгибаясь навстречу каждому толчку, позволив экстазу полностью затопить сознание. И когда он почувствовал, что вот-вот сорвётся в оргазм, инстинктивно вжался в Сергея, зажмурившись. Тело выгнулось в немом крике, и через несколько финальных, сокрушительных толчков он кончил, судорожно вцепившись в руку Сергея. Изнеможение накатило мгновенно, сладкое и тяжёлое. Будь его воля, он рухнул бы без сил и провалился в сон. Но Сергей, ещё не закончивший, не собирался его отпускать. Он прижал немца к себе одной мощной рукой, продолжая неумолимое, размеренное движение. Спустя несколько долгих минут Сергей издал низкий, гортанный рык, сделал два последних, глубоких толчка, заставивших Элиаса простонать от переполняющих ощущений, и излился внутрь него, горячей пульсирующей волной. Он замер, потом нехотя вышел. Мир на секунду застыл в звенящей тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием. Потом Сергей грузно опустился рядом, и, повернув Элиаса на бок, притянул его к себе, обняв одной тяжелой рукой. Ладонь легла на влажный от пота живот немца, прижимая его спиной к своей груди. В тесноте палатки пахло сексом, кожей и дымом. И под слоем стыда, боли и опустошённости, Элиас, к своему ужасу, чувствовал призрачное, неуместное чувство защищённости в этих железных объятиях. Несмотря на это предательское чувство защищённости, злость тлела в глубине, как раскалённый уголёк. Она прорывалась сквозь усталость и опустошение, напоминая о том, что только что произошло. Что они, два взрослых мужика, только что переспали посреди леса, как последние подонки, вопреки любым планам и здравому смыслу. И этот... этот придурок кончил прямо в него. Последние капли сил собрались в кулак. Резко, без предупреждения, Элиас ударил Сергея локтем в бок, точно под ребро. — А-аргх! — Сергей крякнул от неожиданности, его тело напряглось. — Придурок... — прошипел Элиас, голос срывался от усталости и ярости. — Кончать в меня... это было совершенно необязательно... Сергей цыкнул, больше от раздражения, чем от боли. Его рука, лежавшая на животе немца, сжалась в предупреждающем кулаке. — Будь тише, — его голос пророкотал прямо над ухом Элиаса, низко и опасно. — А то выставлю в таком виде спать у костра. Сам подумай — кому ты тут нужен, голый и липкий. Угроза сработала мгновенно. Мысль быть вышвырнутым в ночной лес в таком виде была куда страшнее любого унижения. Элиас резко замолчал, всем телом выражая протест, но не издавая ни звука. Он застыл в его объятиях, демонстративно отвернувшись и давая понять, что разговор окончен. Навсегда. Напряжение медленно таяло, вытесняемое всепоглощающей физической усталостью. Дыхание Сергея за спиной стало ровным и глубоким. Веки Элиаса отяжелели, тело, разбитое и удовлетворённое вопреки воле, обмякло. Последнее, что он ощутил перед тем, как провалиться в тяжёлый, бездонный сон, — это тепло руки на своём животе и нелепое, невыносимое чувство, что в этих грубых объятиях ему, чёрт возьми,... спалось ужасно удобно.