Ты — солдат

«Ты — солдат Я вижу по глазам, что ты бывал там» Бильбо кажется, что Торин вот-вот рассыпется в его объятиях на тысячи мелких осколков, из коих он и состоял. Битый, раненный, скорее неживой, усталый, хронически невыспавшийся, опять лохматый и немного ссутуленный. Не так давно и подумать было нельзя, что извинения будут ощущаться, как нытье простуженного уха или наткнувшегося на камень в крупе премоляра. У Торина болит грудь и в груди, давит на виски и невольно дергается большой палец на правой руке — нервное. А у Бильбо олений взгляд, непоколебимо-собачья преданность, мягкие объятия и широкое сердце, в котором хватает любви и всепрощения на три поколения вперед. Хоббит привык заметать переживания под ковер, а потому своей души наружу вывернуть не спешил и теперь. К тому же, у суженного его крыша съезжает конкретнее и интенсивнее, кошмары терзают остатки рассудка, а проклятая рана плохо заживает и часто гноится. Да и потом, для Бильбо это лишь один поход и одна война, а Торин так провел всю свою жизнь. В родном доме Бильбо его сограждане заживо на его глазах не плавились, родители умерли в счастливой старости и деда на глазах всего колхоза никто не обезглавливал. Бильбо не может сердиться на Торина, когда тот рявкает. Не со зла, бессознательно, причем тут же делается виноватым, как побитый пёс. Их не разлучила ни война, ни драконий недуг, ни предвзятость походных времен — с чего бы теперь Бильбо станет дуться? То-то и оно, что не станет, да только Торин столько дров наломал за все время, что ненавидел себя теперь капитально. А когда злость или раздражительность бесконтрольно выливаются на того единственного, кого хотелось защищать всеми силами и кто ни разу не поступил неправильно — тогда хоть голову себе же об камни размозжи. «Ты пахнешь кровью, ты один сплошной шрам» Рана выглядит совсем худо, сочится. Бильбо даже не помнит, на что такое Торин психанул и за что теперь извинялся, сжимая объятия из последних сил и не отлипая от больничной койки. Увечье занимало все мыслительные процессы хоббита. В любой момент его ночное чтение для гнома может стать последним — от этого и кровь в жилах стынет, и волосы дыбом. Потерять Торина никто не хочет и не готов, но Бильбо было страшнее всех. Торин — его все, и в океане этих всегда по-особому смотрящих глаз, чью мягкость не смутило никакое безумие, хотелось остаться навечно. Бильбо, которому было известно о разнице в продолжительности жизни их рас, планировал спокойненько умереть у Торина на руках лет через пятьдесят, а никак не наоборот. Торин же только самоестся из-за собственной резкости. Никого за свою продолжительную и потрепанную жизнь он не любил так, как Бильбо. Бильбо сочетал в себе лучшие качества, не имел недостатков и успешно противовесил все то, что Торин в себе ненавидел до дрожи. Учитывая уровень проблем, возникавших всякий раз по сей день, складывалось впечатление, что умирать придется в лучшем случае в одиночестве, а в худшем — еще и бесславно. Но Торин не умер. Харкал кровью, кашлял безбожно, болел невыносимо, но не умер. И, самое главное, рядом с его койкой Бильбо. Жизнь, которую доводилось проживать хоббиту сейчас, хоббичьей не была от слова совсем. Он заслужил тысячу поцелуев и столько же объятий, а все, что было у Торина в арсенале — неловкие комплименты с налетом иронии и чуть потеплевший холод. «Ты свищешь ветром по степи, И леденей людей, наверно, не найти» Это не значит, что Торину было плевать, или что он не заботился, или что угодно еще, что могло бы стать выводом из такого поведения. Просто иначе, ну… Не выходило? Нигде не учат, как любить, а если и самого толком не любили никогда, — то некогда, то некому — то откуда вообще хотя бы даже представление иметь, что к чему? Торин знал, с какой именно силой бить, чтобы у орка голова горлом наружу уже отлетала, а силы не перерасходывались. Он знал, на какое опережение выпустить стрелу, чтобы она настигла варга в слабое место под лопаткой. Знал, сколько какой металл калить и сколько по нему колотить, чтоб вышло нечто дельное. А как сказать «я тебя люблю» — не знал. «Ты солдат, и я хотела б залатать твои швы Больное сердце починить и зашить» Главное, что Бильбо знал. Надо только ранение пережить, Эребор отстроить, а там видно будет. Там, от чая в постель и поцелуев в нос, от вязаных шарфов и ромашек за уши, от держаться за руки на закате и от продолжения традиции читать вслух покрытое каменной коркой гномье сердце окончательно обмякнет, распалив в себе прежнее пламя. Надо только доказать Торину, что теперь он в безопасности. Что теперь за ним не охотятся и все хорошо — можно выдохнуть, заснуть наконец-то нормально, а не в полполушария, уши навострив. Бильбо докажет, что у них может быть нормальная жизнь, в которой больше не нужно сражаться. Жизнь, где что-то приходит само собой, а не наградой за кровопролитие. Первая необходимость здесь — не превращать в войну любовь. Бильбо уже не слушает извинения — ну набубнил Торин и набубнил, что толку, это ничего не меняет. — Я люблю тебя. Хоббит сам не знает, как у него это вырвалось. Взрывом, броском, необъяснимым чем-то, что давно уже копилось. В конце концов, судьба их чуть не разлучила, да и сейчас риски ощутимо велики, и продолжать бояться такого элементарного признания решительно нельзя. Бильбо точно знал, что это взаимно, и точно знал, что Торин ни слова первым не скажет, хоть и хочет. Нависшая тишина заползает под кожу, глаза наводняются, сплетение пальцев сжимается, и пока Торин, потерявший дар речи, облегченно-благоговейно смотрит любимому в глаза, Бильбо решает прокатиться на адреналиновой волне до конца и в бережном рывке оказывается у самого лица. Целует, удивляясь собственной храбрости, и стонет, когда получает ответ. Поразительно, как это мудреное дело оказалось легко в исполнении, если голову отключить. Счастливые часов не наблюдают, но когда Бильбо отстраняется, губы у Торина красные, а лицо приятно шокированное. В этот момент классика жанра имеет в виду, что гном растрогается, оттает, распнется в любовных признаниях, выздоровеет, оживет и прямо из больничной койки выйдет под венец. Но Торин лишь молчит и благодарно-виновато улыбается, поджав губы, пока глаза его наполняются слезами. Слезами счастья они не были. Вернее, были, но не только: к ним примешивалась и вина, и тоска, и горечь от потраченного времени, и много чего еще. Торину никогда вот так не говорили, что его любят. Что на это отвечать? Еще работать и работать. «Но въелся намертво металл Ты слишком многое, наверное, повидал»