Is it really you?

Охема была поцелована Подпирающим мир титаном, каждый её день напоминал затянувшийся пир, который купался в лучах никогда не заходящего солнца. Лишь один человек не мог найти покоя в тепле, исходящем от мехагелиоса, фантомные ощущения после кошмара преследовали его даже при благословении их отца, и Фаенон поспешил пройти в купальни. В Час Врат редко можно встретить человека, праздно наслаждающегося отдыхом в воде, но даже горстка толпы вызывала у него головную боль. Накинув на себя сменную одежду, он поспешил найти место, где будет царить тишина… кажется, купальни для учёных из Рощи муз всегда пустуют в это время? Казалось, свежий ветерок пробежался по его мыслям, когда на языке легло знакомое название. Воспоминания об этом месте всегда были чем-то сокровенным для Фаенона, в них он дурачился на лекциях преподавателей, как простой юноша, тайком проносил на урок сладости из Охемы и на перерывах нежился на мягкой траве в Сумеречном дворе под тихий смешок Гиацины. А также там был профессор Анакса… Фаенон застыл на самом входе в купальни, затаив дыхание. Будто покинул его мысли, Анакса объявился в самом неожиданном месте в одном скромном куске ткани, подвязанным тонким поясом. Его пальцы со скукой перелистывали страницы книги с одного из книжных стеллажей здесь, когда он обернулся и с любопытством взглянул на вошедшего. — О, неужели это тот студент, что решил мне сдать пустой лист, — в уголках его губ появилась едва заметная улыбка, — и не единожды. — … ха-ха, профессор Анакса, мне казалось, что Вам нравится мой творческий подход. — Бездельничество? Он неловко стоял перед своим профессором, не смея зайти в воду или поднять взгляда. Сегодня Анакса выглядел до откровенного уютно, почти по-домашнему в расслабленной позе и собранными за спиной волосами, и сердце Фаенона замирало каждый раз, стоило мазнуть глазами по тонкой шее с необыкновенно бледной кожей. Мужчина был не из тех, кто любил переступать порог священного города, он всегда скрывался под покровом из вечной ночи, поэтому подобная бледность не должна казаться удивительной. Но когда дело касалось Анаксы, студент не мог не поражаться своим открытиям о нём из раз в раз. Увидев, что Фаенон не собирался купаться, профессор его поторопил: — Если так и собираешься стоять, уйди и не мешай мне. «Но это же общие купальни…» Ошеломлённый на миг, он тут же поспешил войти в воду и, вопреки своему быстро бьющемуся сердцу при виде Анаксы в незнакомой обстановке, Фаенон сел рядом с ним, смиренно сложив руки на коленях. Уперев взгляд в воду, студент думал о том, как же глупо выглядел со стороны, точно провинившийся перед хозяином щенок. Наблюдающий за ним Анакса лишь тихо вздохнул, закрыв книгу. — Температура здесь может быть неподходящей для тебя. Я уже закончил, поэтому можешь подкинуть дров. — Вы уже уходите?.. Застать профессора в подобном состоянии — открытом к шуткам и общению — можно было считать великой удачей. И Фаенону казалось неправильным упускать подобную возможность поговорить с Анаксой, особенно при свете мехагелиоса, в Охеме, совершенно непривычной для них обоих обстановке. Взглянув на своего студента, что подрос за эти четыре года обучения, и теперь смотрел на него сверху-вниз, Анаксе подумалось, как тот совершенно не изменился. Всё те же ясные голубые глаза, в которых мелькали блики света, они смотрели с такой искренностью и доверием ко всему, что профессор бы ни сказал, возможно, даже странной глупости, что нельзя не быть пленёнными ими. В чём Золотой Ткач точно не уступала никому — в определении красоты, и Фаенон был одним из её самых драгоценных сокровищ. Увидев, что Анакса решил остаться с ним, Фаенон придвинулся к нему ближе и с любопытством спросил: — Профессор, Вы же говорили, что никогда не посетите местные купальни вновь. Почему же Вы здесь? — … моя ванна сломалась. Это произошло всего пару часов назад, как вернусь, разберусь с этим, — он отвёл взгляд, его же голос не выдал волнения. Это было так типично для него: сообщать о проблеме таким же обыденным тоном, будто они говорили о погоде. Казалось, что они познакомились не в тот момент, когда Мудрецы приходили к Аглае и требовали принести голову богохульника, а сам Анакса искал защиты у Сената. Изобретения профессора никогда не выходили из строя столь внезапно, все студенты восхищались их красотой и невероятными искусством. Обеспокоенный тем, что ему вновь могли устраивать мелкие козни, Фаенон прямо спросил: — Это ведь чьих-то рук дело? — Рано или поздно всё ломается и в самый неподходящий момент. Не стоит уделять этому слишком много внимания. — Профессор… Не желая слушать своего упрямого студента, Анакса сложил руки на груди и прикрыл глаза. Со стороны он напоминал изящную статую, лишь стекающие по влажным волосам капли влаги не давали забыться. Зная, что, если профессор что-то решил утаить, он никогда об этом не расскажет, Фаенон отступился — в любом случае он мог спросить у Гиацины, которая в порыве чувств часто ошарашивает его новыми сплетнями прямо с порога. Интересно, что скажет тот учёный, когда простой студент, оставшийся на второй год, обойдёт его в Великих дебатах или вызовет на личную дуэль? Боясь, что Анакса из упрямства не скажет ему больше ни слова, так и оставшись молчать, Фаенон скользнул взглядом по его телу и выпалил первое, что пришло в голову: — Раз мы в купальнях… как хороший ученик, я должен потереть Вам спинку? — Что?.. Удивлённый, профессор обернулся к Фаенону и странно посмотрел на него, словно спрашивал, не послышалось ли ему, но тот лишь поднялся из воды и взял тряпку в руки, смотря теми же ясными голубыми глазами. Вспомнив об их первой встрече, он вновь убедился, как много Анакса для него сделал. Однажды в Школе почитателей ему дали лекцию о том, как ученики должны проявлять своё почтение к учителям… можно сказать, что это было его проявлением почтения к Анаксе? — Я отказываюсь, — тут же выпалил профессор. — Единственная причина почему я здесь — это ты. — Как это мило с Вашей стороны. Тогда я могу потереть Вам спинку, раз Вы здесь ради меня? — … и кто тебя научил подобному упрямству? — Я был тем, кто сдавал Вам пустые листы каждый раз, когда Вы просили нас доказать почему геозавры лучше титанов и остался на второй год, — довольно хмыкнул Фаенон, будто гордится этим фактом. — Одна из причин, почему геозавры лучше — они так спокойны, что люди могут спокойно находится в купальне вместе с ними в отличие от титанов. Похоже, мне придётся дать тебе личную лекцию по теме софистики, чтобы ты наконец выпустился. «И кто тут ещё упрямец?» После некоторых уговоров Фаенон всё же смог услышать вздох, а затем тихое согласие Анаксы — это значило намного больше, чем любая из его побед на Великих дебатах, ведь есть разница между такими же студентами, как он, и Мудрецом, который одной своей речью заставил известных своей хладнокровностью и здравомыслием учёных выйти из себя. Немного заторможенно профессор повернулся к нему спиной, убирая собранные в хвост пряди волос. Кадык Фаенона судорожно дёрнулся от представившегося зрелища и он на миг засомневался в том, что желал выразить именно… почтение. Сверкающие капли скатывались по узкой спине и взгляд неосознанно перемещался на талию, пропадающую в воде, она создавала впечатление хрупкости, заставившее студента излишне аккуратно провести тряпкой по бледной коже. По какой-то причине между ними повисла ещё большая неловкость, сердце Фаенона билось так быстро, что его стук заглушал любые другие звуки, кроме чужого дыхания. Нежно он проводил по спине перед собой, не совсем уверенный, когда он должен остановиться и перестать показывать своё «почтение», и, стоило его пальцам слегка задеть бледную кожу, он замер, а к его лицу прилил румянец. Температура в купальне была непривычно низкой, но он совершенно не ощущал этого. Когда он сглотнул, тёплый комок опустился в его желудок, и Фаенон шокировано распахнул глаза, излишне резко проведя тряпкой по спине. Профессор вздрогнул, с губ же сорвалось что-то тихое, но студент к своему стыду смог разобрать это. — Простите… — он пробормотал едва различимо, весь красный опустив взгляд в воду. Всего на миг ему показалось, что он возбуждён. — Всё в порядке, — как и всегда, спокойно ответил Анакса. — Ты закончил? Мурашки пробежали по телу от лёгкой хрипотцы в голосе профессора, и Фаенон не нашёлся сразу с ответом. Бегая глазами, точно они вернулись в первые дни в Рощи муз, когда всё казалось новым и непонятным и студент терялся во время вопроса, он вдруг наткнулся на едва заметную татуировку на пояснице Анаксы. Она скрывалась за слоем ткани и воды, если бы он ни присмотрелся — никогда бы не увидел. — Профессор Анакса, у Вас действительно по всему телу татуировки? — с недоумением спросил Фаенон. — Эта тоже часть алхимии? — Ах, это… Не обращай внимания. Это метка родственной души. Фаенон изумлённо открыл рот. И это профессор считал не стоящим его внимания? Ещё до того, как эти слова разнеслись по купальне, пальцы студента рефлекторно потянулись к выглядывающим красным узорам, но лишь услышав, что это знак принадлежности Анаксы кому-то другому, он тут же остановился. Трепещущее всё это время сердце молодого юноши замерло, будто за миг успело умереть. Он был так потерян, что мог лишь открывать и закрывать рот, пока не выдохнул: — Так… Вы уже встречались с ней?.. Всегда создавалось впечатление, будто Анакса жил в каком-то другом мире, где не существовало пророчества или золотой крови златиустов, там даже проклятие на подобии отнимающего жизнь прикосновения становилось ничем. И благословения, оставленного Мнестией, это тоже касалось. Закрыв глаза, Фаенон всё пытался вообразить, как Анакса держит кого-то за руку, как этот кто-то проводит пальцами по метке на пояснице, пока они на ложе… И он просто не мог. Потому что это был Анакса. — Нет, — сухо ответил профессор, а затем добавил, будто с лёгкостью прочёл чужое смятённое сердце: — Ты придаёшь слишком большое значение этой глупой прихоти титана. — … другого от Вас не стоило ожидать, профессор, — Фаенон смог выдавить улыбку, но была она натянутой. И ведь верно, как тот, кто не почитает титанов, может следовать воле одного из Них в выборе партнёра? Правда, он не знал какие чувства испытывал предназначенный Анаксе человек и это его беспокоило. — Люди склонны излишне романтизировать послания титанов, особенно это касается последователей Мнестии. — Что Вы имеете в виду?.. Богохульная часть учений Анаксы никогда не влияла на его мировоззрение. С детства он рос в отдалённой деревушке Элизии Эйдес, где отдавали большое почтение Оронис, а его подруга детства должна была стать одним из Её жрецов. В Охеме же он всегда находился подле Аглаи, полубогини Романтики, которая своими золотыми нитями указывала ему путь, а также Триббиос, маленьких жрецов, с чьих уст срывались пророчества. Но в то же время профессор научил его шире смотреть на титанов и их деяния, ведь как он сможет заменить одного из Них в новом мире, если не понимает Их? — Эта легенда не сохранилась в первозданном виде из-за падения полисов, которые поклонялись титану Романтики, но благодаря жрецам Янусополиса получилось восстановить основную часть, — точно сейчас проходила лекция, голос Анаксы звучал ровно, и Фаенон вслушивался в каждое слово, слетевшее с его губ. — Мнестия была так печальна от того, что никто не понял причины Её любви к Керкес, и перед своей кончиной связала души людей родственными нитями. — Чтобы каждый нашёл свою пару?.. — Это одна из трактовок. Многие слишком увлечены личной историей титана и забывают, что Она не всегда своими действиями несла именно романтическую любовь. Исследования показали, что родственными душами в ряде случаев могут стать мать и сын, старик и ребёнок… Это большая редкость, но учёные Школы познаваталей сделали вывод, что одним из Её желаний было помочь найти человека, который разделит общие идеалы. — Тогда почему Вы не найдёте свою… родственную душу? — несмотря на объяснение, он всё ещё не хотел думать о человеке, который был настолько близок с Анаксой. — Не за чем, — кратко изложил он и повернулся к отшатнувшемуся Фаенону, его алые глаза пьянили и приводили сознание в беспорядок. Они скользнули по телу молодого человека, и профессор приоткрыл свои губы. — … если ты беспокоишься о своей родственной душе, спроси ту женщину. — Это… Фаенон неловко растрепал волосы на затылке и отвёл взгляд, пальцы же невольно скользнули к изображению золотого солнца на шее. Когда он впервые услышал рассказы рапсодов о родственных душах, которые по воле титана Романтики всегда будут сопровождать тебя, студент решил, будто это была та самая метка и с нетерпением искал по всей Охеме и в других полисах свою вторую половинку. Заметив его возбуждённое состояние, Аглая лишь печально улыбнулась, а её тонкие нити нежно огладили ладонь юноши, словно желая успокоить одинокое сердце. «Золотые нити молчат… Фаенон, твоя душа не связана ни с одним человеком на Амфореусе». Он не помнит, что ощутил в тот момент и вообще почувствовал ли что-то, ведь для человека, которому уготована роль Спасителя, было самим разумеющемся не иметь связей с каким-то определённым человеком. Просто… просто он продолжал ходить по людным улицам и бесцельно искать взглядом в толпе прохожих, а воспоминания о трагедии Элизии Эйдес стали чаще посещать его разум, в них он в одиночестве ехал прочь из родного дома, прижимаясь к твёрдой коже животного и дрожа от холода. Это не было тем, с чем бы не справился Спаситель. — Профессор, Вы же знаете, что это невозможно, — тихий смех вырвался из его лёгких, прозвучав слишком жалко. — У меня не может быть родственной души… — Если ты правда так считаешь после четырёх лет обучения у меня, не смей больше появляться на пороге Рощи муз, — лишь хмыкнул Анакса, он звучал столь уверенно, что Фаенон невольно поднял на него глаза. Так было всегда — он обращал свой взор к учёному, словно тот был путеводной звездой на небе, что вела его. — Всё это лишь глупый каприз титана и не более. Даже если не найдётся никого, кто связан с тобой Её нитями, что с того? Просто сам выбери подходящего человека и внуши себе, что он именно тот, кто тебе нужен. Слова профессора звучали слишком желанно и даже немного провокационно. Фаенон вновь посмотрел на яркую метку, которой было украшено тело Анаксы, она необыкновенно хорошо смотрелась на его бледной коже и сочетались с алыми алхимическими узорами на руках. В странном порыве ему хотелось коснуться её и он невольно пробормотал: — Профессор, могу я… рассмотреть поближе Вашу метку? Пусть слова профессора звучали порой резко, для его студентов не было секретом, насколько добр и уступчив он был по отношению к ним. Не посчитав просьбу Фаенона чем-то вульгарным, Анакса вышел из воды и присел на бортик купальни, белая ткань прилипла к его телу, очертив линии талии и ягодицы. Он снял тонкий ремешок и рукой обнажил свою поясницу под завороженным взглядом студента. На самом деле вблизи метка Анаксы выглядела незавершённой. Красная линия вытянулась вверх и странно оборвалась, будто кто-то скользнул кистью по спине учёного и вдруг решил не заканчивать рисунок полностью. Кончики пальцев Фаенона коснулись начала узора — и профессор это позволил. Он провёл вдоль линии, остановившись на конце, не желая отрываться от кожи под собой, ему хотелось ласкать эту метку в каждый Час Врат, скользить мимо неё ладонью в порыве страсти в Час Разлуки. Поняв, насколько жадным был, Фаенон нехотя убрал руку от поясницы учёного, на его же кончиках пальцев осталось это невесомое чувство прикосновения. — Ты закончил?.. Вновь спросил его Анакса, и только сейчас студент нашёлся с ответом, пробормотав неловко и тихо: — Да…

***

Каослана много раз наблюдал со стороны за своей терпеливой наставницей, Аглаей. Ему доводилось видеть и мягкую юную девушку, столь наивную и эмоциональную, что с трудом верилось, будто та сможет столетиями управлять последним пристанищем человечества, и её опустошённый сосуд, который хватался ослабевшими руками за остатки человеческой натуры. Лишь когда принял на себя бремя воспоминаний о прожитых циклах, он смог понять беспокойство Золотого Ткача. Его память тускнела, чем больше «Фаенонов» прошло один и тот же путь, тем больше он сомневался в её достоверности, при взгляде же на давно знакомые лица он больше не чувствовал тепла и трепета. Они напоминали простых прохожих, чьи черты лица он помнил наизусть, способный представить их, лишь закрыв глаза. Он был скован затянувшейся тоской по своему дому, за его же спиной не осталось ничего, что бы Каослана мог защитить, никого, кто бы встал рядом с ним и сказал ему, что выбранный им и Киреной путь верен. Золотая нить не вела к его родственной душе, но… Потускневший со временем взгляд тёмных, как затянувшееся тучами небо, глаз скользнул по обнажённой спине одного из военачальников Кремноса. Она была до странного узкой и хрупкой на вид для представителей воинственного полиса, но Каослана не мог сомневаться — перед ним стоял Анакса, пусть в незнакомой одежде, пусть в непривычном месте, но всё с той же прямой осанкой, в которой читались упрямство и непокорность судьбе. Алый узор тянулся по его спине вверх, смешиваясь с краской, которую наносили воины Кремноса. Лишь он один мог различить там начавший вырисовываться зрачок, будто с прошлого раза, когда «Фаенон» увидел спину своего профессора, неизвестный мастер продолжил рисовать таинственный рисунок. И этим кем-то был он. Пусть титан Романтики не благословила его родственной душой, пусть он был обречён на одиночество с самого начала, его хрупкое и тихое желание создало связь между ним и Анаксой. Профессор учил его насколько важна человечность в борьбе с титанами и по иронии судьбы он тот же, на чьей спине ведётся обратный отсчёт до того, когда Каослана растворится в божественности ядер титанов. — Кто ты? — спрашивает Анакса, как и все разы до этого. Но заворожённый узором на его спине, Каослана не способен произнести и слова. — Тот ли Палач, о котором ведут толки? Возможно потому, что не считал себя соперником неизвестному мечнику, который оставлял после себя руины и множество отчаянных душ, военачальник не звучал угрожающе. Или просто он сам не мог разглядеть опасности в человеке, к которому возвращался в мыслях в самые тяжёлые моменты — был ли он столь отчаянен в своих чувствах, чтобы Мнестия наконец взглянула на него? Медленно он снял пугающую маску с лица и, удивлённый тем, что за ней скрывался совсем юный молодой человек, Анакса обернулся к нему полностью и застыл. В глазах стояла печаль, совершенно неподходящая тому, кто назывался Палачом. — Анакса, — прошептал он устало, словно это имя множество раз не произносил Фаенон из прошлого цикла и все до него. — Если я скажу, что был твоим учеником в прошлой жизни… ты поверишь мне? — Ученик?.. В этом цикле Анакса довольно рано покинул стены Рощи муз, не только не заняв поста Мудреца, но так и не взяв ни одного студента. Не было человека, который мог бы зваться его учеником, кроме тех механиков, что с удивлением смотрели на огнестрельное оружие и желали повторить его, и среди них точно не было того, кто с такой лёгкостью уничтожал целые полисы, оставляя после себя выжженную равнину. Но что-то было интригующее в этих словах, в конце концов, даже в Кремносе он смог снискать дурную репутацию, и кто-то так легко назывался его учеником? Анакса усмехнулся и спросил: — Я не помню тебя, да и никогда не учил никого, почему же ты зовёшь меня своим учителем? — Для меня все, кто дал мне жизненный урок на пути, мои учителя, — с улыбкой, что отдалённно можно было назвать нежной, ответил Каослана. Утопая в знакомом голосе, интонация которого не менялась из цикла в цикл, он просто не мог не улыбнуться Анаксе. — Но ты… Он так и не смог закончить свои слова и сказать, что настороженный человек перед ним был не только его учителем, который со скукой произносил титул Спасителя, и с трепетом к чужим чувствам повторял название давно стёртого дома, но и тем, к кому Каослана хотел подойти и с обыденностью провести по мягкой щеке, убирая прилипшие прядки, а затем оставить скромный поцелуй, слегка прижавшись к губам. Если бы он только осмелился сказать об этом, никто бы не смог понять его чувств. Как все титаны с любопытством и лёгким пренебрежением наблюдали за попытками Мнестии обратить на себя взор своей горячо любимой, но такой холодной возлюбленной, так и Каослана поймал бы лишь осуждающий взгляд. Но словно между ними ничего не изменилось, Анакса с лёгкостью сказал: — Мне не нужен твой ответ. Возможно лишь он один был способен довериться Палачу, чья одежда истрепалась, а подол пропитался кровью. Ему не нужны были чужие слова и убеждения, это лишь простой трепет, когда он с лёгкостью мог прочитать душу человека напротив и самостоятельно докопаться до истины, ведомый любопытством исследователя. Он повернулся к нему спиной с такой лёгкостью, словно перед ним стоял не враг, а настоящий ученик, пришедший за советом. — Я вижу, тебе есть что сказать. Это не подходящее место для разговоров. И Каослана также доверчиво пошёл за ним, с точностью зная, что его учитель, его родственная душа, которую он выбрал, его Анакса, не причинит ему вреда, даже сменив мантию учёного на огненные одеяния Кремноса. Со стороны они напоминали двух доверчивых глупцов, но разве Анакса не говорил, что одно из достоинств геозавров — их открытость миру? Этот цикл можно было назвать самым спокойным из всех прошедших. До того, как чёрное течение настигнет полис, он мог сидеть рядом с Анаксой и рассматривать его непривычно загоревшие лицо и плечи или проводить рукой в перчатке по волосам, перебирая пряди между пальцев, когда военачальник был задумчив и не желал отвлекаться на пустяки. Иногда в порыве игривости его пальцы опускались к тонкой шее, слегка щекоча загривок, и Анакса вздрагивал, бросая на него взгляд: вместе с недовольством там примешивалась зажённая искра азарта, ярко вспыхивающая, благодаря полыхающему огню свечи. С нетерпением он хватал за край капюшона и притягивал к себе нахального гостя, впиваясь в пересохшие на ветру губы, в контраст которым следовал затянутый мягкий поцелуй. Сейчас военачальник не был знаком с Фаеноном из этого цикла, и Каослана мог касаться его узких бёдер, раздвигая их на столе и прижимаясь к чужом возбуждению, чтобы поймать губами тихий вздох. Было что-то странное и слишком желанное в том, как он мог получать любовь Анаксы вновь, сочетая в себе воспоминания этой тихой ночи, когда тот был откровенен с ним, и полученные в будущем воспоминания Фаенона, которому лишь предстоит встретиться и влюбиться в Анаксу вновь, словно это было неизбежным из раза в раз. — Каослана, что ты делаешь? — Смотрю на тебя, — прошептал он излишне откровенно, заставляя лицо военачальника зардеться. В тусклом свете из окна Каослана рассматривал алые полосы на спине Анаксы, краска стёрлась под его ладонями, оставив лишь причудливую метку, к которой он склонился, запечатлевая краткий поцелуй. В следующий момент военачальник сжал губы, сдержав рвущийся наружу вскрик, когда на его лопатке оставили след укуса. Под слоем трепета и невинности скрывалось страстное желание обладать, провести языком по влажной коже и ощутить, как Анакса дрожит под ним и извивается, с шумом оставить красный след рядом с меткой и потереться щекой о мягкие волосы, струящиеся по плечам. Он напоминал преданного щенка, что игрался с хозяином и выражал свою любовь к нему. Спустя несколько месяцев Каослана вновь натянул маску, спрятав за ней лицо пышащего жизнью молодого человека, в чьих глазах застыли непролитые слёзы при виде уже охладевшего тела, по плечам которого струились знакомые волосы мятного цвета. Его взгляд столкнулся со свирепыми глазами юного воина из Охемы, Фаенона, который с ужасом взирал на военачальника, который обучил его многому и столь рано погиб, погиб до того, как трепетные чувства успели полностью расцвести в его груди и обрести форму. Без капли сомнения Каослана поднял меч на себя и устало закрыл глаза, способный даже так нанести удар. Если его человечность можно было описать как сосуд, очередная трещина рассекла его, почти раздробив в пыль.

***

Как кокон, тишина окутывала это место, погрузив всё в спокойствие и затянувшуюся тоску. Лишь одна фигура прогуливалась по руинам, разглядывая то покрытый алыми кристаллами трон, чьё сияние пленяло величием, то небольшую мастерскую, в которой царил творческий беспорядок, будто она принадлежала непоседливым детям. Анакса остановился лишь у статуи, казалось, именно она была пунктом его назначения. Яркий свет пронзил грудь застывшего молодого человека, который раскинул руки в стороны, словно желая объять его. Капюшон слетел с лица, обнажая красивое и ещё юное лицо, что не могло не вызвать сочувствия. Рассматривая своего ученика, высеченного из камня, учёный не мог отвести взгляда, словно его обязанностью было помнить человека, подарившего всем надежду и мир, человека, которому пришлось отринуть свои желания. За его спиной раздались шаги, но Анакса так и не повернулся, пока его единственный уцелевший глаз не накрыла тёплая ладонь. — Анакса, — прошептал знакомый голос, — я прямо перед тобой. — … Он не нашёлся с ответом, хотя всегда казалось, что он с лёгкостью обращался со словами и всегда знал, что сказать своему ученику. Чувствуя, как на его живот легла ладонь, поглаживая пальцами со странными обожанием и страстью, пока щека потиралась о волосы излишне нежно, Анакса мог только вздохнуть. Его держали так крепко, что это напоминало путы. Его сердце учащённо билось, подслушиваемое, оно согревалось под непривычной для учёного лаской и разрывалось от боли за своего ученика, за того, кто был почти мёртв. — Я просто смотрел на твою статую, — убрав с лица чужую ладонь, наконец ответил Анакса. Когда он обернулся, его взгляд столкнулся с алыми глазами напротив, в них не было нежности того юноши, которого он знал, лишь порочная зависимость и боль сотни миллионов убиенных душ. — Как ты меня нашёл? — … Анакса, мне не составит труда тебя отыскать, — он взял ладонь с алой отметиной в свою, поднимая её к губам и целуя. Точно также, как все алые полосы, которые покрывали тело учёного, как цепи. — Ты боишься? Тот, кто носил лицо и воспоминания его ученика, Сталесклеп, смотрел на него сверху-вниз, его прищур не внушал спокойствия, скорее угрозу. Он напоминал хищного зверя, который был готов накинуться на Анаксу и перегрызть его шею, если услышит неудовлетворительный ответ. Но для учёного он был всё тем же юношей, которого он должен наставлять. — Сколько бы времени ни прошло, ты продолжаешь нести чушь, — хмыкнул Анакса, без страха смотря в эти холодные алые глаза. — Ни в одном из циклов ты не смог сдать мой экзамен с первого раза. Думаешь, что я буду бояться такого безалаберного студента? — Всё дело в твоей любви к геозаврам, — проворчал Сталекслеп, прижимаясь губами к внутренней стороне ладони и проводя шершавым языком, — и желании трахнуть тебя. — Что за острый язык… Последние слова потонули в пушистых волосах, Сталесклеп склонился к тонкой шее, отодвигая воротник и оставляя след зубов. Ему хотелось покрыть тонкую кожу отметинами, которые напоминали бы ошейник, чтобы завершить узор на учёном — под одеждой была сокрыта жуткая метка, что жадно покрывала всё тело. На спине раскрылся глаз, от которого тянулись алые линии, спускаясь к ногам и оплетая руки, сливаясь с алхимическими знаками. Смотря на следы, которые оставил, он устало выдохнул в подрагивающую шею и потёрся носом: — … я не тот человек, в которого ты влюбился. Не тот, кто изображён на статуе, — несмотря на откровение, срывающееся с его губ, он продолжал держать учёного в своих объятиях, будто тот сбежит, вновь погибнет у него на руках. — Я больше не твой чуткий и ласковый ученик. Не твой любимый, которого ты когда-то знал. — Фаенон… — Полюбил бы ты меня вновь, если бы знал, что я совершил то, что уже не в силах изменить? Любил бы как прежде? Я понимаю, ты ждал… ждал любви. Анакса не помнил минувших циклов, но долгое время он спал среди потока знаний. Перед ним раскинулись записи о множестве похоронённых историй, из раза в раз в них проливалась жертвенная золотая кровь, что приносило лишь больше отчаяния, но даже тот, кто отрицал пророчество, не мог найти сил для улыбки. Но всегда был тот, кто светил ярче всех, — от начала и до конца, из цикла в цикл он наблюдал за тем, как его ученик пылает так ярко, что сжигает себя до тла. Он был подобен солнцу, коснуться которого никто не был способен, пока то не сгорело, обратившись пеплом. — Что ты совершил? — спросил мягко Анакса, перебирая между пальцев мягкие прядки на загривке. — Оставил за собой алый след, обращался с друзьями, как с вещами, — шептал он, раскаиваясь перед своим учителем, будто на исповеди. — Чтобы подсчитать, скольким людям я испортил жизнь, пальцев на руке не хватит… И одним из этих людей был его Анакса, который успокаивал с такой нежностью, как если бы в руках не лежал убийца, что лишал учёного жизни, уничтожал дорогой дом, Рощу муз. Мягко он поднял лицо своего незабываемого ученика, своей родственной души, своего сгоревшего солнца, обхватывая руками щёки, смахивая скатившуюся каплю слезы — столь красивому человеку не подходили признаки горечи. — Я снова влюблюсь в тебя. Не важно где, когда и как. Не важно, сколько воды утекло, ты мой, — тихо сказал он, прижавшись к чужому лбу. Эти холодные глаза совсем не пугали его, особенно когда в их глубине прятались те же неуверенность и нежность. — И не говори мне, что ты уже другой человек. Ты всегда будешь моим учеником, и я ждал… ждал… Это место, наполненное воспоминаниями о всех златиусах, было таким тоскливым и отражающим нежное сердце Фаенона, оно лучше всех слов говорило ему, что перед ним всё тот же скучающий по родине юноша, каким он его встретил в первый раз. Пусть его руки покрылись кровью, а в сердце не осталось места для прежней наивности, это всё ещё был он. — Анакса… Сталесклеп прикрыл глаза, прижимаясь к холодным ладоням. Наконец он тоже мог почувствовать спокойствие и уют после долгого пути. — Я ждал… — повторил Анакса. Он мог бы сказать это множество раз, за всех тех Анаксагоров, которые не дожили до этого момента. — Сколько прошло? — 35 550 337 циклов… Это было так долго… учёный прошептал у самых губ, прежде чем оставить на них поцелуй, тот, которого у них никогда не было. Беззаботный и лёгкий, как ветерок, пробегающий по полям Элизии Эйдес. — Я… я люблю тебя.