Назло

      Гермиона никак не могла привыкнуть к чувству следующему после аппарации. Уж сколько раз она перемещалась таким способом — не счесть, — однако всё, как в первый раз. Она оглянулась: Запретный лес. Тёмный, мрачный, с тягучим чувством одиночества и отчаяния.       Впереди стояло дерево. С пометкой в виде ласточки. Их знак. Их собственная метка. Ласточка символизировала их свободу. От осуждения. От шёпотов за спиной. Гермиона кончиками пальцев, словно касание лёгкого бриза, почти невесомое, провела по предплечью. Зажившие шрамы от проклятого кинажала недавно вновь были потревожены, обнажены, окраплены.       Вместо «Mudblood» теперь было гордое «MyBlood», а под ней татуировка летящей ласточки.       Гермиона прошла мимо дерева, не удержавшись коснулась метки, как делала всегда. Маленький ритуал для души, для спокойствия, как дань уважения. Впереди, дальше в чаще, стояла избушка. Небольшая, но уютная. Даже чары расширения не понадобились. Им многого не надо.       На крыльце сидела она. Чёрные кудри, ониксовые глаза, готическое платье с корсетом из кожи дракона. Как всегда гордая, величавая, несгибаемая. Беллатрикс выжила после битвы за Хогвартс, но ценой за жизнь стала её собственная магия. Теперь некогда великая дуэлянтка Беллатрикс Лестрейндж не опаснее обычного маггла.

***

      Смириться с потерей было непросто. Белластрикс не плакала, не рыдала, не крушила вещи. Нет, она просто подолгу сидела на крыльце, всматриваясь в закаты и восходы. Дни, недели. Ела редко, спала мало.       Гермиона нашла её такой. В один из дней она прогуливалась по Запретному Лесу и случайно набрела на избушку. Поначалу она испугалась, затем хотела атаковать, после остановилась.       Беллатрикс словно смотрела сквозь неё, не видела кто перед ней. И Гермиону это заинтересовало. Бывшая тёмная ведьма казалось потеряла весь запал, потеряла смысл. Гермиона легко могла бы связать её и отвести в Министерство, сдать в Азкабан.       Она могла бы. Действительно могла.       Но не сделала этого.       Сама от себя не ожидала, но она решила помочь Беллатрикс. Видеть одну из сильнейших ведьм, ярчайшую ведьму своего поколения… разбитой, апатичной, морально уничтоженной… Сердце Гермионы кровью обливалось. Она не должна была чувствовать жалость к той, кто пытал её, кто убивал её друзей, кто замучил бесчисленное количество людей…       Гермиона испытавала. И ей было стыдно.       Она никому не говорила куда ходила, что делала, никто не знал о её постыдном секрете в лице одной ведьмы.       Беллатрикс не говорила. Гермиона и не настаивала. Она садилась рядом, читала ей книги, как магические, так и маггловские. Считала, что голос может помочь, просто голос и ничего больше. Изредка Гермиона что-то готовила и на удивление — Беллатрикс ела. Без сильного аппетита, но ела. Это уже было достижением.       Холодными ночами, когда Беллатрикс снова выходила на крыльцо, Гермиона накрывала её плечи тёплым одеялом. Магию использовать девушка не решалась. Она не читала, просто сидела рядом, их ладони разделяло всего-ничего. И тогда, на какое-то мгновение, Беллатрикс коснулась мизинца Гермионы.       Первое прикосновение, одно из многих.       Гермиона тогда не вздрогнула. Не отшатнулась. Приняла. С облегчением. С чувством.       Однажды Беллатрикс заговорила. Всего лишь одно слово. Один вопрос. Вопрос, решивший всё. — Почему? — голову она не повернула, закат был слишком притягателен. Слишком красив.       Гермиона молчала минуту. Она не раздумывала, не вычисляла, а чувствовала. Снова. — Больше некому, — ответила она, не отрываясь от горизонта.       Беллатрикс кивнула. Приняла. Потому что правда. Потому что боль слишком сильна. В тот момент она снесла тщательно построеные годами стены. Она позволила одинокой слезе скатиться вниз, скапывая на холодную ладонь.       Дальше стало легче. Хоть Беллатрикс всё ещё молчала, но между ней и Гермионой появилось взаимопонимание. Они словно понимали друг друга без слов. Пока одна готовила завтрак, вторая накрывала на стол. Одна мыла посуду, другая застилала постель.       Первое время без магии было трудно, но Белла справлялась. Гермиона помогала, объясняла, учила.       Гермиона больше не видела монстра. Она видела женщину. Забытую миром и брошенную самой жизнью.       И в тот момент, когда она разглядела в Беллатрикс нечто иное, глубокое, она поклялась себе — не бросит, что бы ни случилось, она останется. Не потому что должна, не потому что жалость, — желание, хочет.       Она уволилась с Министерства, почти переехала в избушку. Разорвала все связи с миром. Ведь было что-то, — кто-то, — ставший другим миром. Более важным. Более цельным. Родным.       В одно утро, пока Гермиона варила утреннюю кашу, Беллатрикс заговорила. Она рассказала о своём детстве. О сёстрах. Родителях. О нём. Словно плотина наконец прорвалась. Она говорила и говорила, в пустоту, в мир, в Гермиону. Та слушала, внимала каждое слово, подмечала интонации, малейшие изменения в голосе, в позе, во взгляде.       Когда Беллатрикс закончила, она выдохнула. И стала ждать. Неизвестно чего. Реакции. Криков. Шёпота. Но то, что сделала Гермиона, она никак не могла ожидать.       Гермиона отключила плиту, подошла и обняла, крепко прижав к себе. Беллатрикс замерла, не зная, что делать. Много лет её никто не обнимал просто так. Потому что захотели. Неловко, дрожащими руками она обняла девушку в ответ.       Тем же вечером Гермиона рассказала о себе. О жизни в Хогвартсе, о попытках прорваться в мир магии будучи магглорождённой. О войне они не говорили, каждая хранила прошлое в себе.       Все стены были убраны. Обе были раскрыты, обнажены. И не знали, что делать дальше. Дни стали рутиной. Пока Беллатрикс краем глаза не заметила оставленный ею шрам на предплечье Гермионы. Тогда она взяла нож, которым они резали, когда готовили и подошла к читавшей книгу Гермионе.       Та подняла взгляд, увидев сверкающий от свечи нож в руках, она моргнула. — Доверяешь? — спросила Беллатрикс, не отводя взгяла от карих глаз.       Гермиона кивнула. Беллатрикс аккуратно, почти нежно, взяла её руку. — Будет больно, прости за это.       И было больно. Но Гермиона не кричала. Терпела, стоически. До скрежета в зубах. Когда всё закончилось, она выдохнула. Затем вдохнула вновь, когда почувствовала чужие губы, нежные, пухлые, на своей коже. И язык. Слизывающий выступающую кровь.       «MyBlood»       Когда она увидела это, то заплакала и накинулась на Беллу, целуя её. Слёзы смешались с кровью и слюной. Они целовались долго, до жжения в лёгких, до боли в губах. Их первая ночь была яркой, полной страсти, огня и выпущенного желания.       После этого всё изменилось.       Гермиона исчезла со всех радаров Британии, окончательно поселившись в избушке.       Теперь они не отходили друг от друга, касались в каждый удобный момент, целовали всё, до чего могли дотянуться. Они не говорили о том, что между ними, какие чувства одна испытывает к другой.       Когда Гермиона гуляла в лесу, неподалёку от избушки, она увидела лису. Лисёнка. Таким образом в их доме поселился третий житель. И Беллатрикс была рада. Несколько вечеров спустя, когда лисёнок заснул, Белла читала Гермионе о птицах. Они лежали на диване, голова Гермионы покоилась на груди старшей женщины.       Гермиону особенно заинтересовали ласточки. Быстрые, ловкие, способные, свободные и красивые. Тогда ей в голову пришла идея. На следующий день она отправилась в маггловский Лондон и сделала татуировку ласточки. Беллатрикс в свою очередь увидев итог, захотела такую же.       На бедре.       Она не боялась, даже была воодушевлена. Когда всё закончилось и татуировка красовалась на её бедре — она была рада, как никогда. Следующие несколько дней Беллатрикс специально не надевала платье, ходила по избушке и красовалась своей ласточкой.       Ласточка стала символом их свободы.

***

      Вспоминая последние пять лет, Гермиона подошла к избушке и улыбнулась. Подросшая лисица гуляла вокруг дома, останавливалась, к чему-то прислушивалась и продолжала своё шествие.       Не сговариваясь Беллатрикс и Гермиона потянулись друг к другу. Сначала крепкие объятия, затем затяжной поцелуй. Потому что хотят. Потому что могут. Потому что любят. — С возвращением домой, любовь моя.       Потому что миру назло.