Поглоти меня

Уилл рассеянно покачивает массивным бокалом, перекатывая вино и наблюдая за тем, как в нём отражаются отблески каминного пламени. У него в руках тончайший высококачественный хрусталь, кажущийся почти полупрозрачным у краёв. Густое, алое вино медленно переливается, обласкивая круглые стенки бокала изнутри. Тяжелое, пряное, соскальзывающее по глотке вниз горячей волной, как и любой алкоголь долгой выдержки. Уилл Грэм не разбирается в винтажном вине, которое обычно бережно охраняют в закрытых коллекциях, а не пьют. Он не разбирается в хрустальных бокалах, в сортах икры, видах оперы и лацканов на костюмах ручной работы. По крайней мере, не разбирался до последнего времени.  Они с Ганнибалом были в бегах уже практически шестой месяц. И с каждым днём это напоминало побег всё меньше и меньше. В своих рассеянных тяжелых мыслях, сопровождающих его все те месяцы, когда Ганнибал был в тюрьме, когда уже после они вместе охотились за Драконом, Уилл представлял себе это совершенно иначе. Постоянная смена места, скрытный образ жизни, может быть, небольшой охотничий домик в лесу, далеко от любопытных глаз и баз ФБР. Классический, почти кинематографический побег от правительства, неизбежно сопровождаемый лишениями. У Ганнибала, очевидно, было своё мнение насчёт того, как должны выглядеть бега двух серийных убийц. Он не прятался. Не сменил свои роскошные костюмы на неприметную одежду, не утратил безупречную осанку и даже не прекратил еженедельные походы в оперу. Ганнибал (не) скрывался от правительства с таким комфортом и вопиющей наглостью, что в первые несколько недель внутренний бывший агент ФБР внутри Уилла практически испытывал возмущение. Он делает небольшой глоток дорогого вина, разновидности которого так и не научился определять, и немного неловко скользит ладонью по своему бедру, машинально разглаживая тонкую ткань сшитых по его меркам брюк.  Все его собственные счета остались в штатах, заблокированные по факту его трагической гибели в результате преследования. И хотел Уилл этого или нет, но обеспечивать их обоих пришлось кажущимся бездонными счетам Ганнибала. Это было неловко. Это было смущающе, потому что Уиллу никогда в жизни до этого не приходилось выступать в роли содержанца, и, что делало это ещё более смущающим, Ганнибал, казалось, получал от этого искреннее наслаждение. Он баловал его совершенно безбожно. Одежда, украшения, еда, всё, что можно было себе представить. Уилл краснел, бледнел, пытался спорить, пытался просить, но Ганнибал в своём железном стремлении избаловать его до состояния беззаботной нимфетки был абсолютно неумолим. И, что самое ужасное, это работало. Уилл постепенно начал привыкать к мягкой, безупречной одежде, идеально сидящей на его теле, к завтракам в постель, к глубокому, бархатному мурлыканью Ганнибала, синхронно переводящему ему итальянские оперы на ушко в отдельной ложе.  Его баловали, как сладкую детку.  А Уилл, по его собственному и довольно объективному мнению, совершенно не был похож на сладкую детку. Он неосознанно прикусывает пухлую нижнюю губу, всё ещё рассеянно покачивая бокалом.  В его размеренной прошлой жизни профайлера на службе ФБР и академического профессора со странностями всё было просто и понятно. Он рыбачил, гулял с собаками и покупал новую клетчатую рубашку только после того как занашивал предыдущую до дыр. Рядом с Ганнибалом не получалось делать ничего из этого. Не то чтобы Лектер принуждал его к чему-то, боже упаси, но… Уилл и так был не особенно уверен в себе. Рядом с Ганнибалом хотелось выглядеть хорошо, для Ганнибала хотелось выглядеть хорошо, чтобы не чувствовать себя неловко. Поэтому Уилл постепенно начал носить тонкие кашемировые свитера и тонкие шёлковые платки. Поэтому высококачественный спиннинг, заботливо купленный ему Ганнибалом, постепенно забывался всё больше и больше среди изысканных развлечений.  Впрочем, неловко Уилл себя чувствовал в любом случае. Даже несмотря на то, как упорно Ганнибал заставлял его забывать об этом каждую ночь. — Уилл? Глубокий, бархатный голос почти вынуждает его вздрогнуть, наконец оторвав взгляд от несчастного бокала. Ганнибал расслабленно сидит в глубоком кресле напротив, наблюдая за ним. Тёплые отблески пламени соскальзывают по его лицу, очерчивая высокие скулы, мягкую линию чувственных губ и чётко очерченный изгиб век. Ганнибал наблюдает за ним давно. Уилл видит это в том, как он сидит, слегка склонив голову к плечу, как всегда делает, когда раздумывает о чём-то. В том, что Ганнибал отставил уже пустой бокал и не торопится наполнить его снова. Эмпатия чутко позволяет Уиллу определить, что Ганнибал хочет поговорить. И он практически уверен, что этот диалог ему не понравится. Уилл подавляет желание вздохнуть и негромко мягко отзывается: — Да, Ганнибал? Ганнибал разглядывает его лицо внимательно и задумчиво, Уилл практически видит, как потрясающий мозг Лектера пересобирает в голове его портрет, внося в него неучтенные данные. Под этим взглядом тонкий, узкий шрам от скулы до челюсти, оставленный Долархайдом, ощущается особенно остро. Уилл слегка склоняет голову, позволяя отросшим чёрным кудрям мягко скользнуть по его лицу, прикрывая щеки. Он знает, что Ганнибал заметит это, но ничего не может с этим поделать.  Может быть, он сегодня перебрал с винтажным вином. Может быть, что-то странное повисло в воздухе, разрушая его привычную защиту. Но Уилл отчетливо чувствует, что Ганнибал увидел маленькие неуверенные мысли, шепчущие на самом краю его сознания и усиливающиеся каждый раз, когда Уилл глубоко задумывался или оставался с собой наедине. Это осознание оставляет его обнаженным. Обнаженным в гораздо более интимном плане, чем чисто физически и, очевидно, Ганнибал заметит и это тоже, и… — Уилл, — глубокий, бархатный голос проскальзывает по его коже мягкой волной. Ганнибал плавно откидывается на спинку кресла, приглашающе скользнув ладонью по своему крепкому бедру. — Иди ко мне. О, нет. Нет, нет, нет. Уилл буквально чувствует, как кончики его ушей загораются на это недвусмысленное приглашение. Ганнибалу нравилось держать его у себя на коленях и какой-то маленькой, предательской части у него внутри это нравилось тоже — гораздо больше, чем Уилл позволял признать даже самому себе. Но сесть так прямо сейчас, самому, под его испытывающим взглядом и явно нависающим над ними разговором… Уилл невольно кусает пухлую нижнюю губу, его пальцы неуверенно сжимаются вокруг бокала, медленно отставляя его в сторону. Он может отказаться. Он должен отказаться, потому что… потому что… Ганнибал смотрит на него всё так же спокойно, выжидающе. Его взгляд, тяжёлый и мягкий одновременно, напоминает расплавленный металл — обнажающий, оставляющий Уилла открытым и беспомощным. Он ненавидел этот взгляд с самой первой их встречи. Он ненавидел то, насколько сладко его тело таяло под этим взглядом каждый раз. Уилл медлит, но затем всё же поднимается со своего кресла, мягко ступая ближе. Не важно, сколько раз Ганнибал касался его, сколько раз ласкал, Уилл всё равно чувствует, как его сердцебиение учащается.  Его ладонь осторожно ложится на крепкое плечо, скользит по нему, чтобы обвить Ганнибала за шею уже привычным, но все еще немного смущенным жестом. Уилл садится к нему на колени, осторожно перенося вес, и большие, горячие ладони слегка сжимают его бёдра, притискивая его ближе. Чёрт.  Горячее, ровное дыхание скользит по его чувствительной коже, когда Ганнибал медленно целует нежное место сразу за его ушком. Из-за того, как близко они прижаты друг к другу, бархатный голос кажется слегка рокочущим.  — Поговори со мной, любовь моя. Уилл с трудом подавляет дрожь, чувствительно скользнувшую вниз по его позвоночнику. Его ладонь машинально упирается в грудь Ганнибала, пальцы рассеянно поглаживают вышитый лацкан тёмно-серого, почти синего пиджака. Он неубедительно бормочет: — О чём?  Ганнибал роняет короткий негромкий смешок, больше напоминающий мурлыканье большой кошки. Его губы медленно, дразняще прижимаются прямо к тонкому шраму на его щеке, заставляя Уилла замереть, а сердце у него в груди заколотиться. В бархатном баритоне проскальзывает опасная нотка: — Ты знаешь о чём. Разве я балую тебя недостаточно, чтобы у тебя в голове появлялись такие мысли? О, боже. Будь проклят Ганнибал и его проклятая профессиональная наблюдательность. Уилл чувствует, как жар скользит вверх по его шее в ответ на эту низкую, дразнящую угрозу. Это кончится плохо. Он уже сейчас знает, что это кончится плохо, но ничего не может поделать с упрямой неуверенной ноткой внутри. Слова слетают с его губ прежде, чем он успевает их перехватить: — Ты слишком балуешь меня. Я не… — он прикусывает язык в последний момент, проглатывая слово «недостоин», но оно повисает в воздухе, как дамоклов меч над его головой. Уилл замирает, видя, как глаза Ганнибала знакомо опасно темнеют. Нет. Нет, нет, нет, это сейчас была стратегическая ошибка, он… Ганнибал не мягок. Он не пытается осторожно узнать причины неуверенности, как полагается приличному психотерапевту, не говорит успокаивающе. Его ладони крепко сжимают талию Уилла, поднимая его в воздух с невыносимой легкостью, чтобы ловко перевернуть его у себя на коленях, кресло под ними скрежещет по лакированному дубовому полу, когда Ганнибал его слегка разворачивает. Уилл давится судорожным вдохом. Он всё ещё сидит у Ганнибала на коленях, но теперь его спина прижимается к широкой, размеренно вздымающейся груди, а взгляд прикован к большому винтажному зеркалу на стене. О, нет. Тяжелая бархатная драпировка, обрамляющая зеркало, и мягкий отсвет каминного огня делает изображение мягче, соблазнительнее. Ганнибал, ровный разворот его широких плеч, его костюм, крепкие руки и бёдра. Уилл на его фоне кажется меньше, изящнее.  Беспомощно сжатый в уверенной хватке крепких рук, раскрасневшийся от вина ли или от позы, податливый. Совершенно не похожий на себя прежнего. Уилл невольно думает о том, что агент Уилл Грэм никогда бы не узнал себя таким, в этой дорогой одежде, на коленях у другого мужчины, таким… мягким. Его щеки пламенеют, пока он рассматривает отражение. Уилл немного неловко ёрзает, невольно положив ладонь поверх руки Ганнибала, всё ещё сжимающей его талию. — Ганнибал, что ты… — Тише, — низкий, глубокий голос заставляет его осечься. Ганнибал властно сжимает его подбородок в пальцах второй руки, вынуждая неотрывно смотреть в зеркало, взгляд его янтарных глаз прикован к их отражению. В этот раз Уилл не может подавить мелкую дрожь. Бархатный баритон вибрируют через всё его тело, как низкое рокотание гладких камней, сталкивающихся в камнепаде, когда Ганнибал жарко шепчет ему на ухо. — Посмотри на себя. Посмотри на себя моими глазами, дорогой.  Его пальцы медленно оглаживают подбородок Уилла, а затем соскальзывают выше, обласкивая губы. Ганнибал практически рокочет: — На эти губы, сладкие, как первородный грех. На их пухлость, на соблазнительный мягкий изгиб, — его большой палец мягко надавливает на пухлую нижнюю губу, заставляя Уилла приоткрыть рот с тихим судорожным выдохом. Подушечка пальца медленно, чувственно ведёт по нежной линии приоткрывшихся губ, слегка раздвигая их. Нежно. Горячо. Ганнибал снова целует его за ухом, не отводя взгляда, его палец толкается глубже, оглаживая розовый влажный язык. — Твой язык. Горячий, нежный. Когда ты облизываешь свои губы, когда ты злишься и он становится медовым, когда слова соскальзывают с него, как ядовитые капли, от которых у меня кружится голова. Когда твой мягкий язык ласкает меня, заставляя забывать собственное имя.  Недвусмысленный жар его слов заставляет Уилла невольно свести задрожавшие колени и издать тихий, слабый звук. Слова Ганнибала пробираются ему под кожу, вспарывая грудную клетку насквозь и раздвигая рёбра, обнажая его слой за слоем, до скрытой чувствительной сердцевины. Он чувствует себя уязвимым. И благословенно, желанно восхваляемым. — Эти глаза, — пальцы Ганнибала на талии Уилла сжимаются чуть сильнее, прижимая его крепче, ближе к жаркому телу. Его глубокий, бархатный баритон накрывает Уилла ласкающим прибоем, неумолимо нарастающим, пробирающимся всё дальше с каждым словом. — Обрамлённые чёрными ресницами, яркие, глубокие, как драгоценные сапфиры, переливающиеся в лунном свете. Их упрямый блеск сводит меня с ума, любовь моя. Но этот сладкий послушный туман, заволакивающий их, когда ты возбужден, как сейчас… Он делает меня диким.  Уилл почти всхлипывает, с трудом концентрируясь. Его щеки горят, ресницы вздрагивают. Жаркий, низкий голос скользит по его коже горячими волнами, снова и снова, делая его чувствительным, заставляя дрожать. Горячий, сладкий стыд внизу живота начинает мешаться с возбуждением.  — Посмотри на себя внимательно, Уилл, — Ганнибал хрипло выдыхает. Уилл видит отражение его янтарных глаз в зеркале. Его тяжелый, жадный взгляд, переполненный чем-то близким к жаркому благоговению. — На эти роскошные чёрные кудри, на эти высокие скулы, на румянец, который заставил бы застыдиться и розу. Моя золотая ветвь с яшмовыми листьями, моя соблазнительная луна. Россетти был бы опьянен от одного взгляда на тебя, — голос Ганнибала становится ещё ниже, глубже, практически опасным. — Разве ты не видишь, как смертоносна, головокружительна твоя красота? Как трепещут эти длинные ресницы, как заламывается чернильный изгиб твоих бровей, как распахиваются эти сладкие губы, как ты дрожишь в моих руках, словно пламя свечи? Уилл издаёт тихий, сдавленный звук, опасно напоминающий хныканье. Он не может отвести взгляд, не смог бы, даже если бы захотел.  Он не привык разглядывать себя в зеркале. Не то чтобы Уилл когда-то стеснялся своей внешности, скорее не считал её заслуживающей внимания, но сейчас… Боже. Он видит, как его губы округляются в мягких прерывистых вдохах. Как длинные ресницы слегка трепещут, приоткрывая мутные, пьяные синие глаза.  Как его голова слегка откидывается — чернильные кудри плавно соскальзывают, обнажая белый изгиб беззащитной шеи. Как его грудь порывисто вздымается с каждым вдохом, часто, как у пойманной птицы. Он с трудом выдавливает, голос слегка дрожащий, такой невозможно мягкий, что его ресницы на мгновение стыдливо опускаются: — Но я… Ганнибал, эти шрамы… — Роскошны, — Ганнибал перебивает его, не позволяя договорить. Кончики его пальцев медленно скользят от скулы и вниз, к его челюсти, очерчивая длинную линию шрама, затем мягко убирают чёрный шелковый локон со лба, открывая второй. — Тонкие, длинные, опасные, как острие обоюдоострого лезвия. Посмотри внимательнее, Уилл. Разве они умаляют твою красоту? Они делают её живее, соблазнительнее, как кинцуги. Как золотая полоска на безупречной фарфоровой кукле. Уилл содрогается у него на коленях, судорожно вдохнув. Кинцуги. Японское искусство, разбитые кусочки фарфора, склеенные между собой золотом. Он никогда не смотрел на свои шрамы с этой стороны, но… Его голос звучит сбивчиво, задушенно: — Ганнибал… — Видишь? — Ганнибал слегка прикусывает самый край его порозовевшего уха, чувствительный и нежный. Мимолетное прикосновение острых, крупных клыков заставляет Уилла вздрогнуть от удовольствия. — Ты моё наваждение. Моя одержимость. Я не могу оторвать взгляд от тебя. Не могу перестать касаться тебя, не могу перестать восхвалять тебя. Ты делаешь меня ещё более безумным, чем я уже был, несносный красивый мальчишка. Не смей сомневаться в этом. Не смей сомневаться в себе, когда тебе хватает одного взмаха этих кукольных ресниц, чтобы заставить меня сделать что угодно, забыть о чём угодно. Уилл содрогается. Его дрожащие пальцы невольно взмывают вверх, чтобы скользнуть в волосы Ганнибала, в мягкие уложенные пряди, притягивая его голову ближе к беспомощно подставленной шее. Низ его живота плавит возбуждением, голова слегка кружится. Боже. Каждое новое слово Ганнибала напоминает ему капли воды, падающие на раскаленные камни, горячащие его кровь и кружащие голову. — А твой нрав, твоё упрямство? — Ганнибал роняет тихий, хриплый смешок, и короткие волоски у Уилла на загривке невольно приподнимаются от этого сладкого, опасного звука. — Опасный, желанный. Ты заставил меня потерять голову с самой первой встречи. Вертел мной, как мальчишкой, вскрыл меня изнутри и поставил на колени этим острым языком. Не прячься от меня, любовь моя, не прячься от себя. Ты так соблазнителен, даже когда не пытаешься, так восхитительно опасен. Мой острый клинок, обёрнутый в бархат, моя драгоценная роза.  Ганнибал признавался ему в любви. Ганнибал одаривал его комплиментами бесконечное количество раз. Но ещё никогда он не говорил так одержимо, так прямо. Уилл плавится у него в руках, как глина, как тёплое золото. Его неуверенность мягко смывается волнами нарастающего желания и чистого, неприкрытого обожания.  Горячие, властные поцелуи соскальзывают по линии его шеи. Ганнибал не кусает его до крови, пока нет, но его клыки то и дело мягко смыкаются на нежной коже, оставляя безупречные алеющие круглые следы, один за одним.  Словно золотые линии, расчерчивающие безупречный японский фарфор снова и снова. Уилл почти не может контролировать тихие, сладкие постанывания, соскальзывающие с его губ. Маленькая, постыдная мольба срывается неосознанно: — Ещё…. ещё, пожалуйста, Ганнибал… Ганнибал сзади низко, хрипло рокочет. Его пальцы крепче сжимаются на его талии, и Уилл только задушенно вскрикивает, когда Ганнибал поднимается с кресла, одним ловким движением перекидывая его через своё плечо. Несколько мгновений Уилл дезориентировано хватает ртом воздух, переосознавая своё новое положение: крепкое плечо Ганнибала под его животом, широкая спина перед глазами, горячие, твёрдые пальцы, сжимающие его бедра, чтобы удержать. Его лицо вспыхивает. Ганнибал носил его на руках прежде. Но ещё никогда так… дико. Грязно. Его член беспомощно дергается в брюках, бедра непроизвольно дрожат. Уилл сдавленно выдыхает, обмякая в сильной хватке: — О, господи. Он не пытается сопротивляться. Ни когда Ганнибал слегка подкидывает его, перехватывая поудобнее, так, словно у него на плече игрушка, а не взрослый и довольно высокий мужчина, ни когда он уверенно, неторопливо несёт его в их спальню, словно дикий зверь, словно пещерный человек. Ни когда бросает на мягкие простыни, сразу же нависая сверху своим жаром и весом. Уилл стонет, вплетаясь пальцами в его волосы и жадно втягивая в горячий, нетерпеливый поцелуй. Ганнибал вжимает его в постель, разгоряченный, властный, одержимый, толкается языком в податливо распахнувшийся влажный рот. Его поцелуи похожи на клеймение, на заявление своего права, словно тяжелая, неотвратимая волна собственничества, накрывающая с головой. Уилл изгибается под ним, чувствуя, как крепкие пальцы уверенно, обещающе ласкают всё его тело и соскальзывает вниз, крепко сжимая бёдра и разводя их. У него в голове сладко, мутно и горячо. Его ладони жадно оглаживают сильные плечи, широкую спину, сминая исшитую шёлковыми нитями ткань пиджака. Он стонет в поцелуй, прижимаясь к Ганнибалу крепче, всем телом, почти бесстыдно потираясь о него: — Сними… сними, пожалуйста… Глубокий, бархатный смешок рокочет у Ганнибала в груди. Он мажет горячими губами по щеке Уилла, по линии его челюсти, снова жарко целует шею. Он бормочет: — У меня есть идея лучше, Уилл. Ганнибал неторопливо откидывается на спину, утягивая Уилла к себе на бёдра, вынуждая оседлать себя. Он всё ещё полностью одет, в этом восхитительно строгом костюме, сшитом по его меркам на заказ, янтарные глаза хищно блестят в теплом полумраке спальни. Он медленно, хищно облизывается, скользнув по всему Уиллу горячим взглядом.  — Я хочу, чтобы ты оседлал меня прямо так, мой дорогой.  Уилл замирает.  Горячий, прямой взгляд Ганнибала вплавляется в его тело до костей даже когда он полностью одет. Тяжелый. Возбуждающий. Одна мысль о том, чтобы оседлать его, обнаженным, полностью беспомощным под этим взглядом, прыгать, имея себя толстым членом, как избалованная сладкая детка… Предательская дрожь прошивает всё его тело, щеки вспыхивают. Это стыдно. Они были вместе, но никогда в такой позе, и… Боже. Дико, грязно горячо. — Ну же, Уилл, — Ганнибал бархатно мурлычет, его голос обволакивающий и вельветовый, как мёд. — Покажись мне. Я хочу, чтобы ты разделся. Медленно. — Ты издеваешься надо мной, — Уилл сорванно выдыхает, но даже он сам слышит, что у него в голосе нет ничего, кроме сладкого, смущенного желания.  Он непроизвольно слегка ёрзает на крепких бёдрах и Ганнибал под ним хрипло выдыхает, сжав зубы. Он возбужден. Уилл чувствует это отчётливо даже сквозь несколько слоев одежды, разделяющих их — твёрдый, горячий, напряженный под его бёдрами.  Его рот непроизвольно наполняется горячей слюной, и это придаёт ему уверенности. Уилл медленно изгибается, неторопливо расстегивая свой ремень. Его голос звучит мягче, соблазнительнее:  — Ты хочешь посмотреть на меня, любимый? Хочешь, чтобы я разделся? Маленькая часть внутри Уилла умирает от неловкости, когда он произносит что-то настолько бесстыдное, настолько неприкрыто самоуверенное, но взгляд Ганнибала темнеет. Его широкая грудь на мгновение вздымается в более глубоком, сбитом вдохе, и Уилл дрожит от удовольствия. Он чувствует себя желанным под этим взглядом. Красивым. Соблазнительным. — Да, — Ганнибал даже не сомневается прежде чем хрипло ответить. Его взгляд примагничивается к тому, как пальцы Уилла мягко перекатываются, расстегивая крупную пряжку и вытаскивая ремень из шлёвок. Он тихо хрипло рычит. — Блять, детка, да. Уилл сжимает край кашемирового свитера в пальцах, медленно стягивая его через голову. Обнаженная кожа покрывается сладкими мурашками — не от холода, вовсе нет, от взгляда Ганнибала. Жадного. Полного восхищения, полного желания, тёмного, одержимого благоговения. Словно он не видел его обнаженным сотни раз. Его пальцы медленно касаются шрамов на гладкой светлой коже. Глубокий, неровный, оставленный Хоббсом. Ещё несколько тонких линий, ниже, обласкивающих кожу чуть выше выступающих косточек тазовых костей и ближе к бокам — следы, оставшиеся после их совместного падения со скалы.  Обычно Уилл чувствует себя неуверенно обнаженным, но сейчас… Он мягко перекатывает бёдрами, чуть откидываясь назад, позволяя Ганнибалу рассмотреть его. Его взгляд. Боже. Этот взгляд заставляет шрамы казаться самыми желанными метками на свете. — Ты так божественно красив, — Ганнибал звучит хрипло, приподнявшись на локтях. Он горячо, медленно покрывает поцелуями каждый шрам. Горячее дыхание, острое прикосновение его клыков к невероятно чувствительной коже заставляет Уилла дрожать. Это восхваление. Чистое, жадное восхваление, обожествляющая одержимость. Ганнибал порыкивает: — Моя красивая, вкусная детка.  Уилл сладко вздрагивает. Когда Ганнибал называет его деткой, в этом всегда есть что-то особенно грязное, что-то, что заставляет его чувствовать себя избалованным, пьяным от собственной вседозволенности.  Что-то, что заставляет Уилла перестать чувствовать себя одним из самых разыскиваемых Интерполом преступников, или бывшим агентом ФБР, или даже Уиллом Грэмом. Что-то, что заставляет его чувствовать себя деткой. Он приподнимает бёдра, чтобы медленно снять с себя брюки и бельё, ткань скользит по чувствительной, разгоряченной коже, заставляя его покрываться мурашками. Он остается обнаженным, когда снова седлает сильные бедра. Бесстыдно, полностью обнаженным. Но вместо того, чтобы почувствовать стыд, как обычно, Уилл чувствует жар. Горячий, сладкий, заставляющий его твёрдый, розовый от возбуждения член подрагивать и течь, пачкая дорогой костюм Ганнибала. Плохая, избалованная, возбужденная детка. Уилл трётся о него прямо сквозь одежду. Горячо, медленно, подрагивая от прикосновения дорогой ткани к нежной, чувствительной коже. Его щеки и уши горят, сердце в груди стучит сладко и быстро, но он не может остановиться. Только не когда Ганнибал смотрит на него так, словно хочет сожрать его целиком. — Я хочу тебя, — Уилл не узнает собственный голос. Этот пошлый, мягкий, развратный голос. Возбуждённый, почти молебный, полный неприкрытого желания. — Пожалуйста, Ганнибал… Я хочу ублажить тебя… Неприкрытая одержимость Ганнибала будит в нём что-то в ответ. Тёмное, жадное, что-то, что заставило Уилла однажды отказаться от всей свой жизни, от своих моральных убеждений, присяг и клятв. Что заставило его шагнуть со скалы вслед за Ганнибалом в пустоту без капли сомнения. Его пальцы плавно расстегивают брюки Ганнибала, медленно, почти дразняще. Уилл не отводит взгляда от его лица, от гипнотизирующего взгляда янтарных глаз, кажущихся в приглушенном свете расплавленным тёмным золотом.  От того, как Ганнибал запрокидывает голову, хрипло зарычав, когда длинные пальцы Уилла туго, сладко сжимаются на его высвобожденном из брюк, длинном, толстом члене, скользнув от головки к основанию неплотным кольцом. Горячий, влажный, пульсирующий у него под пальцами, бархатный наощупь. Такой же безупречный, как и любая другая часть Ганнибала, словно вырезанный из мрамора мастером. Восхитительный. Возбуждающий. Уилл больше не думает ни о чём, когда плавно склоняет голову ниже. Ни о своём стыде, ни о том, как его тело гибко, жарко изгибается, скользнув между крепких ног. Ни о том, что Ганнибал всё ещё полностью одет в свой соблазнительный костюм. Его губы распахиваются, чтобы сладко вобрать крупную, блестящую головку. — Блять, детка, — Ганнибал ругается, его бархатный голос приобретает восхитительную грязную хрипотцу от возбуждения. Сильные пальцы скользят Уиллу в волосы — властно, крепко сжимая шёлковые чёрные пряди в большой ладони. Уилл всхлипывает от удовольствия, посасывая толстую головку, его мутные глаза скрещиваются с чёрным от возбуждения взглядом Ганнибала. Всё его существо концентрируется только вокруг одной мысли, одного желания. Услужить. — Твой горячий сладкий рот. Ты так хочешь попробовать меня, любовь моя? Взять меня в это тугое сладкое горло… Уилл сладко согласно стонет, задрожав от удовольствия. Ганнибал оглаживает его губы, растянутые вокруг головки, большим пальцем, грязно размазывая слюну и смазку. Он хрипло, низко рокочет, глядя на него неотрывно и жадно-жадно-жадно: — Вдохни для меня поглубже, детка. Я хочу заставить тебя хорошенько поплакать сегодня.  Уилла прошивает дрожью. Он знает, чего хочет Ганнибал, знает, что это будет грязно, горячо и мокро. Он сжимает между собой бёдра, мелко потирая их, не в силах удержаться, его собственный член сладко пульсируют от возбуждения. Его ресницы мягко, послушно опускаются, горло расслабляется, а пухлые розовые губы округляются. Ганнибал рычит: — Вот так. Да, вот так, любовь моя. Дай мне этот сладкий услужливый рот. Его ладонь ложится на затылок Уилла, сжимая шелковые кудри крепче, у основания, так, что вниз по загривку соскальзывают мурашки. А затем он медленно, плавно приподнимает сильные бёдра, толкаясь внутрь. Уилл жмурится. Член Ганнибала большой. Толстый, длинный, горячий, он заполняет весь его рот целиком, не оставляя пустого места, давит на язык, плавно проскальзывая глубже, к глотке. Его горло на мгновение сжимается, но затем послушно расслабляется, позволяя толстому члену толкнуться дальше, в нежную тугую глубину. Много. Много-много-много, Уилл судорожно сглатывает, его горло трепещет, медленно растягиваясь вокруг непривычной толщины. Он жмурится, тёмные ресницы намокают от сладких слёз. Вторая ладонь Ганнибала ложится на его горло, плотно обхватывая, чтобы почувствовать, как оно растягивается. Уилл невнятно, пошло всхлипывает, чувствуя, как уголки губ приятно тянет, а горло сжимается.  До отношений с Ганнибалом он никогда бы не подумал, что ему понравится это пошлое, грязное ощущение растянутости вокруг толстого члена, жар и пульсация. Он снова слабо всхлипывает, когда его нос наконец упирается в жесткие, слегка посеребренные волосы. Здесь запах Ганнибала особенно густой, тяжелый, пьянящий, по-мужски мускусный. Уилл сладко всхлипывает, сжимая ладонь между дрожащими бёдрами, чтобы не коснуться себя. Его голова слегка кружится. — Чёрт, Уилл, — Ганнибал хрипло, низко стонет. Его пальцы перебирают чёрные кудри, лаская, взгляд кажется чёрным от животного желания. Он бархатно бормочет, чувствуя как Уилл сглатывает снова и снова, продолжая послушно держать его член в горле. — Такой горячий, влажный ротик. Сводишь меня с ума, детка, так сильно сводишь… Подними на меня эти красивые синие глазки, любовь моя, не опускай взгляд. Уилл послушно поднимает слезящиеся глаза. Ганнибал медленно, неохотно ведёт бёдрами, почти выскальзывая из сладкого рта, позволяя ему судорожно, сдавленно глотнуть воздуха, а затем толкается внутрь снова. Грубее. Жёстче. Уилл давится с восхитительно пошлым звуком, слёзы сладко соскальзывают вниз по горячим щекам, бёдра невольно приподнимаются. Он смотрит на Ганнибала снизу вверх, и этот чёртов костюм, этот властный взгляд, этот голос… Этот горячий, мускусный вкус у него на языке. Господи. Толстый член скользит ему в рот ритмично и властно, с горячими, пошлыми влажными звуками. У Уилла тянет челюсть, слюна и смазка взбивается и течёт у него по подбородку, пошло пачкая костюм Ганнибала, каждый толчок выбивает из глаз слёзы. Горячо. Горячо, горячо, горячо. Он усердно сжимает губы, лаская толстый ствол, и послушно расслабляет глотку, позволяя грязно вбиваться по самое основание. Мокро. Пошло. Ганнибал хрипло порыкивает, заправляя ему за уши выбившиеся шёлковые кудри, властно сгребая их в хвостик, насаживая на свой член. Низкий, хриплый, отрывистый голос вбивается в уши с каждым толчком: — Моя детка. Такой послушный для меня, моя послушная, сладкая крошка. Видел бы ты себя, Уилл, эти сладкие слёзки, эти припухшие губы… Этот грешный, горячий рот. Так идеально принимаешь меня, любовь моя, так туго. Мой, мой, мой… Никто больше не увидит тебя таким, любовь моя. Только я. Только для меня, этот сладкий горячий ротик, мой, моя детка. Разорву любого, кто посмеет посмотреть на тебя. Кто посмеет коснуться тебя.  Ганнибал окончательно срывается на низкое рычание в конце, его бедра толкаются жёстче, вынуждая Уилла сладко подавиться. Одержимость. Горячая, животная, властная одержимость накрывает его волнами, эмпатия чутко вибрирует, полностью поглощённая ей. Уилл чувствует себя маленьким. Пьяным. Принадлежащим.  Он отчаянно всхлипывает, сжимая свой собственный подрагиваюший член у основания, чтобы не кончить просто от этого ощущения. Каждый раз, когда с Ганнибала слетала его безупречная маска контроля, когда наружу выскальзывала эта его часть — животная, горячая, требовательная, у Уилла подгибались колени. Этот Ганнибал убивал. Этот Ганнибал сражался вместе с ним, этот Ганнибал получал то, что захочет. Того, кого захочет.  Когда твёрдый, толстый член выскальзывает из его распахнутых губ, Уилл остаётся дрожащим, перепачканным в слюне и смазке, заплаканным и растрепанным. И болезненно, болезненно возбужденным. Он умоляюще заламывает брови, хныкнув, и подается вперёд, отчаянно нуждаясь в том, чтобы снова взять член Ганнибала в рот, чтобы почувствовать его вкус у себя на языке… Его голос звучит просительно, хрипло и возбуждённо: — Н-нет… пожалуйста, любимый, дай мне… нет, нет-нет, Ганнибал, пожалуйста, ещё, ещё… Большие ладони горячо подхватывают его, снова вынуждая оседлать крепкие бёдра. Подрагивающий от возбуждения, пульсирующий член Уилла прижимается к члену Ганнибала — большому, влажному от его собственной слюны, покрасневшему от прилившей крови. Ганнибал звучит властно, разглядывая Уилла с грязным, глубоким удовлетворением: — Оседлай меня, детка, давай. Покажи мне, как хорошо ты возьмёшь мой член снова, покажи, как сладко ты растягиваешь себя этими красивыми пальцами. Я хочу, чтобы ты кончил со мной внутри, любовь моя.  Уилл дрожит, застонав. Низ его живота сладко ноет и тянет, ноги дрожат. Он всё ещё чувствует мускусный, восхитительно терпкий вкус Ганнибала во рту, его обволакивающий запах, и… Он хочет его. Хочет его сейчас, внутри, хочет сладко кончить, когда этот восхитительный член растянет его до самой грани. Уилл знает, что он должен растянуть себя, знает, что Ганнибал хочет увидеть, как он разрушается на собственных пальцах, но… Они спали буквально вчера вечером. Дырочка Уилла всё ещё мягкая, податливая для ласки, пульсирующая от возбуждения. Его бёдра сладко подрагивают от желания, когда он приподнимается, сжимая толстый, влажный от его собственной слюны член у основания, чтобы прижать крупную головку к занывшей от желания дырке. Тёмные глаза Ганнибала на мгновение распахивается, он хрипло, низко рычит: — Уилл, сто… б-блять, детка, — его слова обрываются сдавленным, хриплым стоном, когда Уилл возбуждённо хныкает и опускает бёдра, проталкивая внутрь себя головку. Большие ладони крепко сжимают его бедра, не позволяя насадиться глубже, но боже…  Это туго. Невероятно туго, влажно и горячо. Член Ганнибала кажется еще больше, когда Уилл практически не растянут, и от возбуждения его колени дрожат, он сбивается на сладкие, беспомощные мольбы: — Пожалуйста, пожалуйста, ах, Ганнибал, дай мне, пожалуйста, позволь мне, любимый, я хочу… Я хочу, пожалуйста… — Несносный, глупый.. — Ганнибал хрипло рычит, его пальцы сжимаются на напряженных упругих бёдрах так сильно, что наверняка оставят на них восхитительные синяки. Уилл чувствует, как он пульсирует внутри, и это заставляет его жалобно хныкать и ёрзать, пытаясь насадиться глубже, — …нетерпеливый мальчишка. Сладкий мой, тугой…  Ганнибал явно контролирует желание толкнуться глубже, но его привычный контроль сыпется с каждым всхлипом, с каждой пульсацией жадной, тугой дырки. Он хрипло выдавливает сквозь стиснутые зубы:  — Я ведь порву тебя, глупая ты крошка. — Пожалуйста, Ганнибал… — Уилл снова просительно стонет, его пальцы мягко сжимаются вокруг запястий Ганнибала, пытаясь заставить его разжать крепкую хватку. Он мягко, мелко покачивает бёдрами, возбужденными кружащими движениями, пытаясь взять больше, больше-больше-больше, влажные от слез, слипшиеся ресницы сладко трепещут. — Пожалуйста… Я хочу тебя внутри, дай мне… Я смогу взять его, обещаю, просто позволь мне… Ганнибал рычит снова, хрипло выругавшись. Он никогда не может устоять, когда Уилл начинает умолять, и Уилл прекрасно знает об этом, хотя обычно ему слишком стыдно этим пользоваться. Он снова мягко, просительно тянет: — Пожалуйста, любимый… — Ты убиваешь меня, — Ганнибал хрипло стонет, но его пальцы слегка смягчаются. Он не позволяет Уиллу насадиться самому, но перехватывает его бедра по-удобнее, горячо и властно. Медленно, мучительно медленно он тянет его вниз, плавно проталкиваясь всё глубже и глубже. — Блять, детка… Уилл изгибается всем телом, задрожав и сбивчиво, низко простонав. Ощущение заполненности подавляющее, почти болезненное, выбивающее из головы все мысли и оставляющее лишь тугой оглушенный звон. Толстый, горячий, твёрдый член, медленно, безжалостно растягивающий его тугую дырочку, всё глубже и глубже… Это похоже на их первый раз. Туго. Горячо. Глубоко. Уилл кусает нижнюю губу, сладко извиваясь, пошлые, сладкие, отрывистые стоны вырываются из его груди с каждым медленным, плавным толчком внутрь: — Ах! Мнгх, ах…  Его голова слегка кружится, когда он наконец чувствует, как нежная задняя сторона его бёдер прижимается к строгой ткани брюк Ганнибала. Сильные пальцы нежно массируют его бедра, его поясницу, оглаживают шрамы снова и снова. Ганнибал ласково бормочет, глядя на него с хищным, тёмным благоговением: — Мой сладкий… Такой тугой, ласковый мой, любовь моя. Взял меня целиком. Чувствуешь, детка? Такая тугая, горячая дырка… Это грязное слово заставляет Уилла сладко всхлипнуть. Дырка. Послушная, тугая, мокрая дырка. Оно кажется ещё более развратным, когда он сидит у Ганнибала на члене — обнаженный, дрожащий и стонущий от возбуждения, разрушенный — пока Ганнибал всё ещё в костюме. Пока он называет его деткой.  Толстый член внутри распирает, кажется, будто в нём совсем не осталось пустого места. Он сладко давит вглубь, в низ живота, туго растягивает дырочку… Уилл чувствует себя переполненным. Растянутым до предела. Развратным. Идеальным.  Он мягко, медленно приподнимает бёдра, дрожа от удовольствия, приподнимаясь, и снова опускается. Его мягкий, сладкий придыхательный стон восхитительно накладывается на хриплый выдох Ганнибала. Горячо. Сладко. Идеально. Бёдра у Уилла сильные, упругие — они мягко покачиваются, ритмично приподнимая и опуская его, даже несмотря на разъезжающиеся от удовольствия колени. Он скачет на толстом члене, постепенно наращивая ритм, вверх-вниз, вверх-вниз, принимая его снова и снова и снова. Туго. Глубоко. Влажно. Его дырка пошло, влажно хлюпает на каждый толчок, нежная кожа сталкивается с тканью небрежно расстегнутых брюк с глухим развратным звуком. Уилл седлает его. Ездит на члене, как хорошая послушная детка, и Ганнибал даже не снял пиджак. От возбуждения у него сладко кружится голова. Ганнибал позволяет ему кататься, его горячие ладони лишь придерживают красивые бёдра, помогая удержать равновесие. Он смотрит горячо, властно, одержимо, не упуская ни одной детали: как Уилл стонет, как он сладко запрокидывает голову, как трепещут от удовольствия влажные ресницы каждый раз, когда он насаживается особенно глубоко. И под этим горячим взглядом Уиллу не хочется смущенно прятаться. Он сладко выгибается, постанывая от возбуждения, беззастенчиво трахая себя толстым членом у Ганнибала на глазах. Его грудь часто, порывисто приподнимается в сладких вдохах, низ живота сжимается, а движения бёдер ускоряются, становится более небрежными, размашистыми. Пальцы Ганнибала сжимаются вокруг его бёдер крепче, он хрипло возбуждённо выдыхает, хрипло постанывая: — Чёрт, детка, так туго… Ты так красиво седлаешь меня, любовь моя. Хочешь кончить, правда? Кончишь у меня на члене без рук, как хорошая детка?  — Д-да, да, пожалуйста, ах! — Уилл бесстыдно стонет, запрокидывая голову. Его ладони упираются в крепкую грудь Ганнибала, сминая белую рубашку, но его ноги начинают дрожать от сладко накрывающей волны оргазма. Он почти хныкает расстроенно — Уилл любит выдаивать себя до последней капли, но седлать член во время оргазма так тяжело и… Ганнибал властно сминает его мягкие бёдра, приподнимая и буквально насаживая на себя. Он ритмично, сильно толкается снизу, вбиваясь в судорожно сжимающуюся, пульсирующую дырку. Уилл беспомощно падает к нему на грудь, хнычет, слабо машинально извиваясь в крепкой хватке, всхлипывает ему в рот, пока его член пульсирует, кончая и пачкая роскошный костюм окончательно. Ганнибал не останавливается, лишь слегка замедляется. Глубокие, медленные, ритмичные толчки, заставляющие Уилла содрогаться от чувствительности всем телом. Он сбивчиво стонет Ганнибалу в рот, тая в жарком, собственническом поцелуе.  Поцелуи с Ганнибалом всегда делают его пьяным. Податливым. В этом есть что-то первобытное, дикое, в том, как Ганнибал завладевает его ртом, не оставляя шанса ни на что кроме полного подчинения. Словно это единственный способ поглотить его полностью, не порвав на куски. Вдоль позвоночника Уилла пробегается сладкая волнительная дрожь, всё его тело слегка покачивается на каждый ритмичный, глубокий толчок. Ганнибал слегка ускоряется, вбивается быстрее, грубее, заставляя Уилла беспомощно дрожать и стонать. Его толстый, горячий член пульсирует внутри, и Уилл просительно пошло стонет между сладкими поцелуями: — Да… да-да-да, д-да, кончи в меня, кончи в меня, дорогой, наполни меня… — оргазм всегда убирает все ограничения с его языка, с его развратных маленьких просьб. Уилл становится нуждающимся, жадным и развратным, и обычно ему становится стыдно после, когда он вспоминает об этом, но сейчас у него в голове только чистое, незамутненное желание. — Ах, да… так много… Он чувствует, как по сильному телу Ганнибала пробегает дрожь удовольствия, как крепкие пальцы на его бёдрах сжимаются сильнее, почти грубо, как сбивается на довольное низкое рокотание его глубокий голос. Ганнибал вбивается в него по самое основание, глубоко, влажно, и его член ритмично пульсирует, выплескиваясь. Уилл чувствует, как его наполняет — горячей, вязкой спермой, обильно и горячо. Низ живота сладко, приятно тянет от ощущение даже не заполненности, а переполненности, но Уилл хорошо знает, что это не конец. Ганнибал всё ещё возбужден, раздразнён, и в таком состоянии ему всегда мало одного раза. Уилл только сладко довольно хныкает, когда чувствует, как толстый член медленно начинает двигаться в нём снова, наращивая темп — твёрдый, горячий, даже не обмякший, словно созданный для оплодотворения. Эта мысль заставляет его дыхание сладко сбиться, но прежде, чем он успевает зацепиться за неё, его уже ловко переворачивают, утыкая лицом в подушки. Он успевает только издать короткий жалобный звук, когда чувствует внутри пустоту.  Уилл ощущает, как Ганнибал нависает над ним, слышит, как он хрипло недовольно рычит, слышит, как трещит ткань, которую тот нетерпеливо с себя срывает, наконец обнажаясь. И его дырочка отчаянно, сладко пульсирует от нетерпения. Уилл обожает, когда Ганнибал берет его со спины. В этом есть что-то особенно грязное, животное, в этом ощущении жара и веса, в том, как его безжалостно вбивают в кровать. Поэтому сейчас он бесстыдно изгибается, зарываясь лицом в подушку и слегка приподнимая красивые бёдра, подставляясь в самом первобытном смысле. Он бормочет в подушку, неосознанно слегка повиливая бёдрами: — Ганнибал… ну же…  — Какая нетерпеливая крошка, — тихий, хриплый смешок горячо скользит по его чувствительному загривку, заставляя его задрожать. Ганнибал зарывается пальцами в его волосы, приподнимая роскошную кудрявую гриву, чтобы обнажить нежный загривок. Вторая его рука крепко сжимает талию, толстый, влажный член медленно трётся о подставленную сочную попку. Его горячий, влажный язык медленно, дразняще скользит по всему загривку, и он содрогается всем телом, застонав. Ганнибал мурлычет: — Хочешь, чтобы я взял тебя грубо, любовь моя?  У Уилла на мгновение перехватывает дыхание и темнеет от возбуждения перед глазами. Грубо. Жарко, горячо, полностью, когда к концу Уилл превращается в невнятно всхлипывающее, податливое, чувствительное месиво, вытраханное, помеченное, заклеймлённое. — Да, — его голос звучит сбивчиво, просительно. Уилл оглядывается через плечо, его сапфировые глаза, мутные от удовольствия, сладко блестят предвкушением. Он невольно скользит взглядом по лицу Ганнибала: по его потемневшим глазам, чуть дразнящим, переполненным желанием, по зацелованным губам, по восхитительно растрепавшимся прядям обычно безупречной причёски. Уилл почти стонет: — Да, пожалуйста… Ганнибал глотает его нуждающийся стон в поцелуе, жарко и глубоко. Он хрипло, низко бросает: — Хороший мальчик. А затем его тяжелая ладонь ложится Уиллу на загривок, властно вдавливая в подушки и фиксируя. Горячий толстый член, до этого неторопливо трущийся между полных округлых ягодиц, соскальзывает, прижимаясь головкой к раскрытой, заласканной дырке, и вбивается внутрь одним безжалостным, грубым толчком. Уилл вскрикивает от удовольствия, его пальцы сжимаются на мягких перьевых подушках, почти наверняка разрывая шёлк. Безжалостная волна удовольствия прошивает всё его тело, как разряд молнии, до поджавшихся пальцев на ногах. Но Ганнибал не даёт ему возможности привыкнуть. Быстро, ритмично, грубо, его стальные бёдра вбиваются внутрь с звериной безжалостностью, с отчётливыми, громкими шлепками обнаженной кожи о кожу. Уилл всхлипывает. Уилл вскрикивает. Уилл стонет, отчаянно изгибаясь в его жестокой хватке и подставляясь сводящим с ума сильным толчками. Его ноги беспомощно разъезжаются, колени дрожат, по щекам снова текут слёзы от незамутненного удовольствия. Он только жалобно, сладко вскрикивает, когда ладонь Ганнибала с шеи скользит выше, вынуждая его склонить голову, обнажая шею, а затем грубые, крупные клыки по животному смыкаются у него на холке, прокусывая нежную кожу. Короткая, сладкая вспышка восхитительной боли заставляет его возбуждённый член, прижатый между его животом и матрасом, беспомощно возбуждённо дернуться и запульсировать. Он любит, когда Ганнибал прихватывает его зубами за холку, как зверь, оставляя прямо на его нежном загривке глубокий, идеальный отпечаток хищных клыков. Его метка. Его знак принадлежности. Уилл отчаянно всхлипывает, когда Ганнибал кусает его снова, чуть ниже. И снова. Его обнаженный загривок, покрытый следами острых зубов, кажется ещё более чувствительным, ещё более нежным, и Ганнибал жарко, горячо проводит по нему языком снова, зализывая укус, пока продолжает безжалостно вбиваться внутрь. Уилл привык быть контролирующим. Постоянно сидящее внутри ощущение скрытой опасности, безжалостно подстегиваемое эмпатией, неизбежная профдеформация, заставляющая его каждый раз оглядываться и занимать самый защищенный угол. Его мозг, расчётливый и привычный к стрессу, не упускал контроль практически никогда. Сейчас он не может думать ни о чём. В голове сладко, блаженно пусто, горячо и мутно. Всё, на чём Уилл может сосредоточиться, это Ганнибал. Его хриплое дыхание, его клыки, сжимающиеся у него на холке и удерживающие его на месте, сила, с которой он вбивается внутрь, так, что Уилл скулит и невольно проезжается по сбившимся простыням всем телом каждый раз. Горячо. Сладко. Толстый, перевитый туго пульсирующими венами, восхитительно большой член, превращающий его строгий, контролирующий мозг в бессвязное, затраханное месиво, способное только стонать и умолять о большем. Кажется, Уилл кричит, кончая ещё раз. Он отчаянно изгибается, беспомощно придавленный сверху жаром, весом, чистой силой тренированного мускулистого тела, сперма вязко и липко пачкает его живот и постельное белье, но в этот раз Ганнибал не останавливается, не замедляется. — Н-нет, стой… ах, Ганнибал, ах! — Уилл слабо извивается в крепкой хватке, сладко содрогаясь: чувствительные волны всё ещё сжимают его живот и бёдра, руки дрожат, но Ганнибал безжалостно проезжается головкой по его простате снова и снова, заставляя невнятно жалобно мяукать: — С-стой, ах! Ах! Он плачет от сверхстимуляции, отчаянно извиваясь, хныкает слабо. Много. Этого много, много, много, на каждый толчок у него перед глазами сладко звенит. Он не слышит собственного голоса, не может разобрать, что Ганнибал низко, ласково бормочет ему на ушко, покусывая и лаская, пока вбивается особенно глубоко. А затем всё его тело содрогается, выгибаясь в сокрушительной дуге сухого оргазма. Кажется, будто сокращается каждая мышца в его теле, на мгновение сжатая ослепительным удовольствием. Уилл всхлипывает, дрожа, и чувствует, как толстый член внутри замедляется, сменяя глубокие толчки на головокружительное чувство подавляющей заполненности.  Пальцы Ганнибала нежно сжимают его подбородок, вынуждая обернуться через плечо и слабо приподняться, прижимаясь к сильной груди, и он выпивает сбивчивые, слабые всхлипы с его губ. Ганнибал низко негромко бормочет между поцелуями: — Тш-ш, умница. Такой сладкий, такой послушный для меня. Взял меня так глубоко, любовь моя. Я держу тебя, дорогой, мой хороший мальчик, любимый мой. Уилл слабо, сладко всхлипывает, всё ещё содрогаясь и тяжело дыша. Он беспомощно обмякает, откидывая голову Ганнибалу на плечо, чувствуя, как цепочка поцелуев сладко соскальзывает по его беззащитно открытой шее и плечу. Большие руки ласково оглаживают его содрогающиеся бёдра, его талию, удерживая, лаская, позволяя ему снова вдохнуть полноценно, жадно глотая воздух судорожно, часто вздымающейся грудью. Это похоже на падение и на перерождение одновременно. А затем Ганнибал мягко переворачивает его, ласково укладывая на спинку и нависая сверху. Уилл издает нуждающийся, жалобный звук, обвивая его шею подрагивающими руками, прижимаясь к нему, и Ганнибал негромко нежно бормочет, покрывая его мокрые от слёз щеки поцелуями. — Такой красивый, нежный мальчик. Сладкий, любовь моя. Уилл сладко дрожит под ним. Он чувствует себя слабым, чувствительным и нуждающимся, и он нежно скользит пальцами по напряженной сильной спине, оглаживая крепкие мышцы. Он сладко тычется губами в уголок губ Ганнибала и мягко разводит всё ещё дрожащие колени: — Внутри… я хочу тебя внутри, дорогой, пожалуйста… Ганнибал всё ещё твёрдый, возбужденный, Уилл чувствует это, и он хочет его внутри. Он хочет, чтобы его наполнили снова, чтобы им овладели, чтобы… он жалобно всхлипывает: — Пожалуйста… — Тише, любовь моя, — Ганнибал ласково переплетает их пальцы, нависая над ним, и глубоко, медленно целует. Уилл слабо изгибается, застонав, когда чувствует, как он снова медленно, плавно входит внутрь. — Расслабься для меня, детка. Умница, вот так. В этот раз Ганнибал двигается медленно, неторопливо. Сильные мышцы плавно перекатываются под золотистой кожей, пока он горячо, медленно выцеловывает нежную кожу на шее Уилла, глубоко, горячо толкаясь внутрь. Уилл сладко, тихо постанывает, слабо царапая короткими ноготками сильную спину. Его мутный взгляд цепляется за отражение в потолке — над кроватью Ганнибала расположено огромное зеркало, конечно же — и его тело сладко, туго сжимается. Он почти полностью скрыт за мощным телом Ганнибала, видно только послушно разведенные дрожащие ноги и разрушенную мордашку. Растрепанные чёрные кудри, заплаканные щеки и слипшиеся от слез ресницы, сладкие, зацелованные губы, припухшие от поцелуев и укусов. Сладкий. Хорошенький. Уилл почти завороженно смотрит, как мышцы на спине Ганнибала плавно перекатываются на каждое движение. Его широкие плечи, грациозная линия гибкого позвоночника, несколько тонких линий шрамов, расчерчивающих сильную спину. Они выглядят так… хорошо вместе. Так правильно. Уилл нежно скользит пальцами по сильной спине, лаская, и слабо приподнимает голову, чтобы нежно укусить сильное плечо. Глубокий, низкий смешок ласково вибрирует у Ганнибала в груди, когда он слегка склоняется ближе, открывая Уиллу доступ. Он кусает ещё раз. И ещё раз. Оставляет несколько красивых округлых следов от острых зубок, несколько алеющих засосов. Его пальцы впиваются в сильную спину чуть грубее, расчерчивая на ней длинные красные полосы. Желание, проснувшееся внутри, кажется, жарким, практически первобытным. Ему тоже хочется пометить Ганнибала, оставить на нём свои следы, сладко и горячо. Мысль пульсирует в его мутной от желания голове отчётливо, грязно: Мой. Мой. Мой. Он прижимается крепче, бесстыдно, плотно и горячо, перемежая нежные поцелуи и укусы. Уилл чувствует, как Ганнибал снова начинает слегка ускоряться — толстый член чувствительно, горячо пульсирует внутри, и Уилл нежно шепчет ему на ухо, сладко и горячо: — Кончи в меня, любимый… Ганнибал хрипло стонет, вжимая его в постель грубее, и целует, выпивая с губ сладкий сбивчивый вздох. Он пульсирует внутри — медленно, ритмично, наполняя Уилла снова до самого основания. Наконец разорвав поцелуй, Ганнибал на мгновение замирает так, прикоснувшись своим лбом к лбу Уилла, хрипло дыша и нависая. Уилл мягко обвивает его руками, надавливая, приглашая навалиться на себя всем весом, вдавить в постель, и тихо удовлетворенно мурлычет, когда Ганнибал слушается, лениво уткнувшись лицом ему в шею. Ганнибал больше, крупнее, и Уиллу нравится чувствовать, как тяжелое расслабленное тело вдавливает его в постель горячо и сладко. Он чувствует себя заласканным. Ноги до сих пор слабо подрагивают, между них горячо, мокро и сладко, горло и дырочка приятно ноют, глаза ощущаются слегка припухшими от слёз, а в голове сладко и пусто. Уилл любит это состояние. Он нежно почесывает пальцами загривок Ганнибала, перебирая спутанные пряди и чувствуя, как он лениво, неторопливо целует его шею.  Уилл рассеянно скользит пальцами по изгибу между шеей и плечом Ганнибала, очерчивая пальцами следы собственных укусов и жарких поцелуев. Они уже наливаются алым, и это оставляет у него внутри глубокое чувство удовлетворённости. Его собственный загривок, покрытый следами крупных клыков Ганнибала, слегка приятно ноет.  Ганнибал, расслабленный и очевидно довольный, трётся лицом о его шею — нежный короткий жест — а затем медленно, неохотно откидывается на спину, соскользнув в бок. Его рука тут же проскальзывает Уиллу под талию, притискивая его к себе и по-хозяйски устраиваясь на мягком изгибе покрытого синяками от пальцев бедра. Он слегка склоняет голову, чтобы поцеловать Уилла в макушку, и негромко ласково бормочет: — Ничего не болит, любовь моя?  Уилл тихо смешливо фыркает, удобно положив голову на широкую, размеренно вздымающуюся грудь. Он слышит ровное, спокойное биение сильного сердца в груди, этот ритмичный стук, звук. которого ему так не хватало все те месяцы, пока они с Ганнибалом отталкивали и притягивали друга от друга в этом бесконечном опасном цикле доктора и пациента, агента и преступника, убийцы и жертвы. Уилл невольно трется о его грудь гладкой щекой и негромко мягко отвечает: — Только приятно тянет. Но завтра я буду капризничать и требовать ванну. Шутливая жалоба звучит сладко, почти избалованно, и обычно Уилл не сказал бы что-то подобное, или, по крайней мере, почувствовал бы себя после этого крайне неловко. Но сейчас… сегодня ему хочется капризничать. Хочется наконец позволить Ганнибалу… прости господи, но баловать себя.  В широкой груди у него под ухом вибрирует низкий, бархатный смех. Ганнибал нежно оглаживает его бедро, его ладонь соскальзывает чуть выше, на талию, мягко массируя, и довольно мурлычет: — Значит, я принесу тебе завтрак в постель и сделаю ванну. А ты будешь весь день валяться в постели, читать и капризничать. Уилл снова тихо фыркает, но он не может отрицать, что какой-то его части… нравится эта мысль. Кончики его ушей слегка теплеют от смущения, и он кусает нижнюю губу, медля. Но Ганнибал так приятно, так ласково поглаживает его поясницу, что Уилл всё таки решается.  Он слабо возится, чуть приподнимаясь. Его руки всё ещё слегка подрагивают, как и ноги, поэтому он просто кладёт подбородок на скрещенные руки у Ганнибала на груди, разглядывая его. Ганнибал лениво приоткрывает один янтарный глаз, чтобы посмотреть на него, и Уилл не может сдержать тихий ласковый смешок. Он медлит, прежде чем тихо спросить: — Тебе.. не надоедает так… баловать меня? Я имею в виду, все эти подарки, и готовка, и… и в целом, — он не опускает взгляд, но уши под мягкими чёрными кудрями смущенно горят. Ганнибал открывает второй глаз, сосредотачиваясь на нём, и даже слегка приподнимает голову. Он ласково заправляет Уиллу за ухо растрепанную чёрную прядь и негромко бархатно говорит: — Я люблю тебя. Как мне может это надоесть, радость моя?  Уилл издаёт короткий смущенный звук и опускает голову, спрятавшись у него в груди. Его сердце в груди снова начинает трепетать, что-то в животе сладко переворачивается. Он невнятно бормочет: — Ты понимаешь, о чём я говорю. Я не работаю, и я не особенно вписываюсь в твой привычный высший круг, и… Ганнибал под ним хрипло недовольно ворчит и приподнимается окончательно, усаживаясь в постели и удобно умещая охнувшего от неожиданности Уилла у себя на коленях. Он хмурится, но сейчас, когда он растрепан, зацелован и до крайности расслаблен, у него это не получается и в половину так же убедительно, как обычно. Уилл хихикает даже несмотря на своё неловкое бормотание.  — Уилл, — Ганнибал звучит практически строго, янтарные глаза сверкают так, что Уилл не может не залюбоваться. — Во-первых, мы живем на мои потомственные трастовые фонды, которых хватит ещё моим далеким пра-правнукам. Совершенно законно можно сказать, что мы оба не работаем. Во-вторых, о каком высшем круге идёт речь? О местных безмозглых куклах, которые даже охоты недостойны, потому что не видят дальше своего носа и поколениями говорят об одном и том же, потому что не в состоянии хотя бы до чего-то дойти своим умом? Если кто-то из них заставил тебя чувствовать себя неудобно, клянусь богом, я… Уилл не может сдержаться. Он трясётся от смеха, невольно прервав вдохновенный спич Ганнибала, и закрывает руками лицо. Возмущенный и абсолютно обнаженный, взъерошенный, покрытый следами укусов, обычно внушающий ужас и благоговение Ганнибал Лектер выглядит слишком забавно, когда так страстно пытается в чём-то его убедить. Уилл ничего не может с собой поделать. Ошеломленный Ганнибал молча смотрит на него несколько секунд, а затем опасно прищуривается, заворчав: — А теперь ты ещё и смеешься надо мной, несносный мальчишка. Ну давай-давай, смейся. Развлекайся за мой счёт.  Ганнибал опасно близко к своему максимально похожему на надутость состоянию, и Уилл, всё ещё хихикая, нежно чмокает его в уголок губ, проворковав: — Всё-всё-всё, прости. Прости, любимый, я не смеюсь.  Ганнибал беззлобно ворчит, прижимая его к себе ближе. Его пальцы ласкающе поглаживают позвоночник Уилла, он звучит деланно укоризненно: — Ты смеешься.  Уилл невольно хихикает ещё больше от его мягкого укоризненного тона и ласково бормочет, поглаживая Ганнибала по щеке кончиками пальцев: — Ладно, немного. Но я всё осознал и глубоко раскаиваюсь, любовь моя. Я больше так не буду.  Ганнибал закатывает глаза, но мягко прижимается к его пальцам губами, выдохнув: — Ты меня обманываешь. Бессовестно и нагло. А я тебе верю, потому что у тебя слишком хорошенькая мордашка.  Уилл снова негромко хихикает и приподнимается, чтобы медленно, глубоко поцеловать его. Он чувствует себя тепло и спокойно. Все прежние переживания незаметно отходят на второй план, когда Ганнибал так близко и так… расслаблен.   Он снова кладёт голову на размеренно вздымающуюся грудь, чуть жмурясь от удовольствия под прикосновениями большой, горячей ласковой ладони, поглаживающей его по спинке. Ганнибал негромко задумчиво бормочет себе под нос: — Надо будет выкрасть Беделию. Уилл моргает. Он снова слегка приподнимает голову, чтобы глупо переспросить: — Что, прости? — Надо выкрасть Беделию, — Ганнибал терпеливо повторяется, выглядя опасно задумчивым, как и всегда, когда он уже что-то планирует. Глубокий бархатный голос звучит рассеянно: — С твоими проблемами с самооценкой нужно что-то делать, а я пристрастен. И единственная, кому я могу тебя доверить для супервизии это Беделия, так что её надо… — Выкрасть, —Уилл повторяет, его брови медленно приподнимаются всё выше и выше. Он осторожно спрашивает: — Дорогой, я правильно понимаю, что мы говорим про ту самую Беделию де Мурье, которая сейчас сидит в федеральной тюрьме в Балтиморе? — Именно эта Беделия де Мурье, — Ганнибал отзывается абсолютно невозмутимо, и это ещё больше заставляет Уилла сомневаться в здравости собственного рассудка. — Поэтому я и говорю, что её нужно выкрасть, любовь моя.  Уилл молча смотрит на него ещё несколько мгновений, а затем щипает себя за переносицу, медленно переспрашивая: — Ганнибал. Ты хочешь выкрасть свою бывшую сообщницу, которую угрожал съесть, из федеральной тюрьмы штата, в котором про нас знает каждая собака, потому что считаешь, что у меня проблемы с самооценкой? Ганнибал всё так же невозмутимо кивает. Уилл глупо моргает ещё несколько раз, в затем беспомощно выдаёт: — Это безумие. — Я серийный убийца, любовь моя. Это подразумевает безумие в определенной степени, — Ганнибал слегка пожимает плечами, и Уилл пробует ещё раз, почти возмущено: — Это звучит как одержимость. — Я тебя предупреждал, — Ганнибал снова ласково целует кончики его пальцев, мурлыкнув. — Я одержим тобой. — Она твоя бывшая! — Уилл не успевает поймать себя за язык, и его щеки слегка вспыхивают, когда он понимает, как неожиданно ревниво это прозвучало. Ганнибал нежно целует его в лоб, рассудительно пробормотав: — Наши отношения были чисто платоническими и односторонними, мы даже не спали.  — Если тебя поймают, я не полезу вытаскивать тебя из тюрьмы, — Уилл пыхтит, невольно надувая щёки, даже зная, что это ложь. Разумеется, он сделает всё, чтобы спасти своего несносного мужчину. — Я сбегу, — Ганнибал всё ещё звучит невероятно уверенно, и Уилл почти сдаётся в попытках переубедить его нормальными аргументами. Он надувается окончательно: — У меня не настолько плохая самооценка, чтобы красть Беделию де Мурье, Ганнибал.  Ганнибал молчит, но эта та самая опасная разновидность его молчания, когда становится очевидно, что он раздумывает о чём-то сильно нелегальном. Уилл непроизвольно ёрзает у него на коленях и обхватывает его лицо ладонями. — Дорогой, — он заглядывает в янтарные глаза, пытаясь звучать строго, но это сложно сделать, когда он буквально сидит у Ганнибала на коленях. — Ты не будешь красть Беделию из тюрьмы. По крайней мере, не по этому поводу.  — Но любовь моя… — Ганнибал звучит мягко, ласково заправляя ему за ухо выбившуюся чёрную прядь. Его глубокий голос резонирует низко, глубоко: — Ты разбиваешь мне сердце, когда не понимаешь, насколько ты красив. Насколько у меня перехватывает дыхание каждый раз, когда ты смотришь на меня. Позволь мне помочь. Уилл беспомощно выдыхает, чувствуя, как его глупое сердечко вновь сладко затрепетало в груди. Ганнибал, его бархатный, проникновенный голос, его уверенный взгляд, его красивые слова… Он почти соглашается, когда снова встряхивается, заставляя себя осознать, на что Ганнибал почти заставил его согласиться. Уилл трёт лицо, мысленно пытаясь убедить себя перестать вестись на безумные предложения от опасных красавчиков. Если уж Ганнибал пошел ва-банк то… Уилл мягко прижимается к его груди ближе, почти ластясь. Его пальцы скользят по линии ключицы Ганнибала, пока он слегка склоняет голову к плечу. Длинные ресницы слегка вздрагивают, глубокие синие глаза просительно смотрят на него снизу вверх. Уилл буквально чувствует, как его уши горят, когда мягко, сладко просит: — Пожалуйста, любимый, не надо… Мне хватает твоих слов, твоей любви. Просто дай мне ещё немного времени… Какой. Позор.  Вот теперь он точно, абсолютно точно звучит как избалованная детка. Уилл чувствует, как его живот сжимает от смеси приятной неловкости и смущения, и стыда, и… Зрачки Ганнибала расширяются, он коротко, почти незаметно сглатывает. Его пальцы, до этого ласково поглаживающие Уилла по бёдрам и пояснице, замирают, сжавшись крепче, прижав его к себе ближе. Это работает. Абсолютно, бессовестно работает, и Уилл почти вздрагивает от смеси смущения и чего-то горячего, сладкого и тягучего, свернувшегося у него внизу живота. Сладкая детка.  — Я… — Ганнибал звучит хрипло, его голос чуть ниже, чем прежде. Он словно не может отвести взгляд от просительно дрогнувших ресниц, от мягко округлившихся в просительном жесте губ. Он медленно, почти неохотно соглашается. — Ладно. Ладно, хорошо, детка. Но если я ещё раз услышу что-нибудь подобное, я обещаю… Уилл подаётся вперед, сладко, медленно поцеловав его, и сопротивление Ганнибала тает окончательно. Он снова плавно откидывается на спину, удобно устроив Уилла у себя на груди, хрипло, едва слышно бормочет себе под нос что-то опасно похожее на «несносный мальчишка», но соглашается. Соглашается, стоило только Уиллу просительно хлопнуть длинными ресницами. Это определенно новое ощущение, и Уиллу приходится спрятать лицо у Ганнибала в груди, чтобы не выдать вспыхнувший на щеках румянец. Его сердце стучит в груди часто-часто и невыносимо сладко.  В этом есть что-то сладко, невыносимо… приятное. В осознании того, что он может так действовать на Ганнибала, на этого сильного, упрямого мужчину, что он может… капризничать. Позволять себя баловать, ласкать.  Уилл слабо ёрзает, издавая тихий звук, что-то среднее между беззвучным стоном и фырканьем. С одной стороны, мысль о том, чтобы так неприкрыто пользоваться этим, пользоваться своей… мордашкой, заставляет его сгорать от стыда. С другой стороны… что ещё более смущающе, ему нравится это ощущение. Что вообще в корне неправильно, учитывая, как долго Уилл убеждал себя, что ему не нравится, когда его так балуют,  и управляют, и… и… Ганнибал всё ещё ласково поглаживает его по спине большой ладонью. Он расслаблен — его грудь вздымается ровно и размеренно, тело переполнено сытым, горячим удовлетворением. Уилл ещё несколько мгновений вслушивается в его сердцебиение, а затем неожиданно даже для себя чувствует, как начинает расслабляться. В конце концов. Он последовал за Ганнибалом в пропасть. Ганнибал научил его убивать, научил долго и медленно выслеживать жертву: хладнокровно, методично преследовать, обрывая для неё возможности побега и спасения.  Откровенно говоря, эта сладкая избалованность была вовсе не худшей вещью, которую Ганнибал с ним сделал.  Уилл ещё несколько мгновений напряженно думает об этой новой точке зрения на свою моральную дилемму, а затем просто… обмякает. Он тихо выдыхает, прижавшись к Ганнибалу поближе, и позволяет себе просто не думать об этом. Не думать о шрамах, о деньгах, о разнице между прошлой жизнью и новой, о том, как Ганнибал обращался с ним, как с избалованным маленьким принцем и просто… позволить. Позволить себе расслабиться, поддаться, не зажимаясь и не прячась стыдливо. И это ощущение накрывает его неожиданно сильным облегчением. Ганнибал под ним роняет короткий хриплый смешок и слегка приподнимает голову, чтобы нежно поцеловать его в макушку. Его глубокий низкий голос звучит слегка приглушенно: — Лучше? Естественно, этот невыносимый мужчина знает, что происходит у него в голове лучше, чем он сам. Так было ещё с их самой первой встречи, с самого первого взгляда, вскрывшего Уилла одним привычным, лёгким движением. Неизбежные минусы того, чтобы встречаться с психотерапевтом-психопатом. — Молчи, — Уилл тихо фыркает в ответ, но мягко, беззлобно. Он не отстраняется, позволяя притиснуть себя ближе, а затем и вовсе забирается чуть выше, чтобы уткнуться в шею Ганнибала лицом, чуть ниже места, где размеренно бьётся пульс. Он совершенно неубедительно бормочет, слегка надув щеки. — Ты меня иногда так сильно раздражаешь, Ганнибал. Ты и твоя невыносиая наблюдательность. И самомнение. И… Сильное тело под ним трясётся от беззвучного смеха, низко вибрирующего в широкой груди. Ганнибал лишь прижимает его к себе ещё ближе и подносит к губам ладонь, рассеянно поглаживавшую его грудь, чтобы мягко поцеловать. Его глубокий голос искрится от смеха: — Я тоже тебя люблю, дорогой. Уилл слабо фыркает, но прижимается к нему только ближе, их пальцы нежно переплетаются.  Невыносимый.  Но, может быть, Уилл позволит побаловать себя ещё чуть больше.