От всего, что себя изжило

      Когда завеса пала, её застали все те, кто пережил падение Эшхолда и смог живым перебраться в сон Джона Дейви Харриса, который, в свою очередь, стал негласным убежищем для всех, кто был обучен или умел и без этого пользоваться Искрой. Борьба с Заражением шла активно, полным ходом, монстры отступали всё дальше, в более тёмные, недоступные выжившим участки, и всё больше мест на картах отмечали, как безопасные или полубезопасные. Несмотря на это, выжившие всё равно оставались при мнении, что в случае вылазки нужно держаться группой хотя бы из трёх человек – правило банальное, но никто не оспорит, что без него бы живые сократились минимум вдвое. К счастью, Беренгарий был одним из тех, кто умел постоять за себя в одиночку, и поэтому он позволял себе одиночные вылазки: то травы собрать, то грибы, то банально насладиться новыми пейзажами, что открылись при снятии завесы, при открытии обычному взгляду настоящего неба. Эти звёзды, солнце, луна, даже белёсые облака, что лишь украшали, а не закрывали собой всю верхнюю половину от горизонта, творили чудеса, сильнее обычного вселяли в сердце надежду на светлое будущее, о котором, казалось, раньше даже мечтать было нельзя. Людская жизнь коротка, особенно в сравнении с другими видами, а потому Беренгарий просто не позволял себе отсиживаться в тёмном сне-укрытии, когда прямо здесь такой красивый, чарующий закат. Довольно легкомысленно, но, похоже, никто не судит этого мужчину, тем более те, кто был лично знаком с ним. Не важен контекст знакомства – помощь в битве за Эшхолд или общая дружба с одним из Лололошек, – этого с первого раза неприметного, но явно одарённого зельевара уважали все.       Когда в списке трав нет остро необходимых – к примеру, тех, что используются для варки обезболивающего, – Беренгарий ходил практически бесцельно, позволял своей интуиции просто нести его вперёд, каким бы это "вперёд" не было. Он всё ещё может телепортироваться, но сейчас, когда он банально наслаждается устоявшимся покоем, быстро пролетать тихие окрестности совсем не хочется, казалось настоящим кощунством. Так ноги сами доходят до руин когда-то хорошо живущего города. Стены местами всё ещё стоят, однако большинство зданий уже сравнялись с землёй.       – Стоит окрепнуть и вновь заняться городком, – думает Беренгарий, так и не подойдя ближе, лишь небоежно оглядев. – Эх, а ведь славный был. Жаль, что был, ох жаль...       Повернув голову в сторону, он замечает виднеющуюся где-то вдалеке высокую башню. Зельевар не помнил её совсем: может, та слишком терялась в сумерках, а может, он и сам не обращал на солидное строение. Так или иначе, мужчина решает посетить его, а на обратном пути собрать возможно растущие по периметру травы.       Путь к башне идёт путанно, дугами и обрывистыми лестницами, что часто шли в никуда. Но, похоже, Беренгарий быстро нашёл логику внутри сломанных колонн, двигался легко и даже иногда вприпрыжку, когда доходил до торчащих штырей или заметных трещин в полу. Он передвигался без готового пути, на интуиции и чутье, выдрессированном его стилем жизни, и, казалось, он не намеревался что-то найти. Однако, к своему удивлению, даже прискорбию, пройдя ещё этаж, мужчина доходит до большого гнезда. Точнее, того, что им ещё было. Сейчас это лишь разбросанные куски соломы и палок, внутри которого покоился птичий труп. От тела в привычном понимании мало что осталось: со сломанных костей обглодано всё мясо, вокруг лежало не считанное количество перьев с пухом, и лишь большая лужа чёрной от времени крови напоминало, что когда-то эта груда была живой. Лишь по сушенной временем черепушке можно точно понять, кому принадлежало это когда-то ещё тело – сова. А если посмотреть на узор клюва и цвет перьев, то можно опознать остатки, как белую сипуху.       – Точно, совушки... – начинает он со скорбью, качая головой. – Вам и без етого жилось несладко, а тебе, видно, совсем худо. Ох, одни пёрышки да косточки остались... – тут мужчина смотрит на когда-то вечно сумеречное небо, в садящееся яркое солнце, и ему почему-то становится легче от какой-то мимолётной мысли. – Что же, раз я здесь, так уж и быть, вклад внесу. Пошли со мною, совушка.       С этими словами Беренгарий наклоняется к скелету и берёт пальцами одно из перьев, самое большое, пушистое, незапятнатое высохшей кровью. Осматривает, касается вдоль основанию – перо зрелое, взрослое, но всё ещё молодое, далёкое от обессиленной старости.       – Да.. жестока судьбинушка. Вы же больше людей живёте, а вот, – зельевар вздыхает, пока аккуратно укладывает перо в большой карман кафтана и легко прихлопывает снаружи, чтобы оно не поломалось пополам.       Из другого кармана достаётся небольшой бутыль с цветной жидкостью, но после паузы сразу кладётся обратно. Зелье телепортации Беренгарий хотел использовать для сокращении пути обратно, однако решил, что сейчас ему достаточно времени – лучше использовать потом, чтобы придти сюда ещё раз. Иронично, что он всё пользуется зельями, не Искрой, но да, бородач собирается вернуться, а точнее, вернуться к руинам Эшхолда.Но об этом позже, ведь сейчас он бережно собирает растительность, где бы та не росла, будь то стены или нетронутая земля, пешком проходит ещё, пока после, уже закончив, не переносится в сон...       ...Беренгарий возвращается под самую ночь. Лунный свет через движущиеся облака пятнами освещает обломки падшей столицы, а вокруг лишь звуки природы. Шелест жухлой травы, сверкание редких насекомых, шёпот ветра, и лишь немногое выбивается из общей симфонии: сухие шаги плотных сапог и методичные удары колб об колбу в человечьей самодельной сумке из ткани и кожи.       – Эво как... – он выдыхает, глядя в небо. Взгляд всё ещё чётко угадывал силуэты окружения, ведь уже совсем не та темень, когда не видно и на протянутой руке. Беренгарий наслаждается видом, душевно радуясь, а затем идёт дальше.       Здесь, в кусках разрушенных стен, мужчина уже тогда присмотрел место у большого нетреснутого кирпича, а сейчас садится у него, как возле низкого стола, и поочерёдно, методично, достаёт разные, на первый взгляд ничем неприглядные вещички. Плоская пиала, напоминающая формой острый кленовый лист, устанавливается прямо в середину. Затем Беренгарий достаёт увесистый мешочек и, зачерпнув пальцами содержимое, – похоже на смесь сушёной полыни, собранных у башни трав и соли, – щедрым орошением прошёлся по периметру пиалы с небольшим обступом, образуя ровный, почти без пропусков круг. Поправив фигуру пальцами, он достаёт из широкого кармана два пера: округлое белое от неназванной сипухи и острое чёрное от дорогого друга из Мора. Беренгарий грустно вздыхает, оглядывая оба, а затем, сложив крест-накрест, аккуратно укладывает их на пиале. Следующим, что видит свет за пределами сумки, становятся две колбы: первая, поменьше, была с легковоспламеняющимся зельем, чем-то даже схожая по работе с натуральным бензином, но с другим реагентом, а вторая, больше и непрозрачная, была с тыквенно-грибной настойкой.       – Признаться честно, друзья, – говорил Беренгарий пёрышкам со своей приветливой улыбкой, словно ему могут ответить, – я никогда не думал, что сможу заняться таким. Но вот, мы все собралися и, если не подведёт моя головушка, даже сможем беседу провести.       Мужчина посмеивается своим мыслям, очевидно далёким для настоящего слушателя, а затем отливает яркой настойки в пиалу. Пока жидкость медленно пропитывала волокна перьев, а несколько капель и вовсе пролились за пределы на вычерченный травами круг, промакивая его в местах пролитой жидкости, Беренгарий и сам делает несколько глотков, с горла, но неторопливо, будто поминая. Бутыль с настойкой оставляется в стороне, а в руки берётся колба с другим зельем, тем самым первым, и маленькими густыми каплями направляется прямо на перья. По ярко-оранжевой настойке идут тёмно-красные, почти чёрные пятна, ещё сильнее вытесняя жидкость за края посудины. Второе зелье идёт сверху плёнкой, стекает медленными подтёками, а вышедшая из-под облаком полная, совсем круглая луна начинает светить прямо на место обряда – Беренгарий явно учёл и это. Ещё несколько капель на перья, ещё пара за ободок пиалы и, наконец, жидкость вспыхивает, поджигая и часть пропитой соли. Спирт настойки поддерживает лёгкий, слегка красный огонь, пока перья начинают под медленно тлеять по краям, а от горения идёт лёгкий, почти невидный дым.       – Итак, как там говорилось-то... – зельевар закрывает глаза, концентрируясь, а затем продолжает хриплым шёпотом, – Солью от гнили, травами от скверны. Круг замкнут, лишь истине место быть...       Обряд, что сейчас проводил Беренгарий, он вычитал ещё в далёкой юности, в старом альманахе, что, казалось, был старше самого Беренгария даже сейчас. В нём описывался особый день, особый цикл луны, когда души погибших ближе всего подходят к земле, а живые могут их ощутить, наладить с ними связь и даже поговорить. Есть много вариантов, для чего живущие связываются с жившими, но сейчас это одна конкретная цель – избавить последних от тягости, обычно связанных с их болью при жизни. "От всего, что себя изжило", – мужчина как вчера помнит этот заголовок, вырисованный выцветшими чернилами, а под ним – сам ритуал.       –...Лист, что опал, отжив своё, укажи и друзьям нашим. Пером ночи да пером сумрака, что клинками были, ныне стали перьями для письма с миром...       То, что бормотал Беренгарий, было, признаться честно, придумкой от себя, натуральной отсебятиной. Справедливости ради, тот альманах не запрещал подобное, даже наоборот: писалось, что в такой мантре должны звучать прежде всего чувства, а уже после сами слова, собранные из сочетаний вдумчивых слогов.       –...Грибом, что меж мирами растёт, да тыквой, в ночи свет несущей, взываю вас, не господином, но проводником да другом, – пока мужчина говорит, он тянется к другому мелкому мешочку на груди, тоже отварному, и затем, выдыхая, резким движением осыпает содержимое прямо в дым, – явьтесь!       Летающий травный порошок, пройденный через дымное облако, казалось, проходит через что-то неощутимое, очёркивает силуэт, и взору Беренгария предстают два существа. И обоих он признаёт сразу: слева вытянутый, слегка угловатый и острый, принадлежал его хорошему товарищу Неверу, справа же, более округлый – уже не названной ему сипухе.       – Эво как... – похоже, сам Беренгарий был удивлён, что обряд прошёл успешно, и с улыбкой смотрел на новых собеседников. – Приветствую вас, друзья. Ох, нелегко же нам всем пришлось, ох нелегко... Но опустим былое. Сейчас, мы можем поговорить не как существа чудные, а как приятели, а так же...       – Это... – птицы с общим шоком смотрят на призывателя, затем на свои крылья, а после, будто осознав своё положение, медленно поворачивают голову друг к другу. – ТЫ!       – Друзья, прошу послушать...       – БЕР-РЕНГАР-РИЙ, ПОТОМ! – тут же с неприкрытой яростью отрезает Невер. – НЕ ЗНАЮ ЧТО ТЫ СЕЙЧАС ЗАДУМАЛ, НО Я И С СОВОЙ БОЛТАТЬ? НИ ЗА ЧТО! КАР-Р, ВОЗМУТИТЕЛЬНО!       – У-ХУХ! А НУ ЗАБРАЛ НАЗАД СЛОВА, МЕРЗКИЙ ВОРОН! – сипуха присоединяется к спору, небрежно махнув крылом, – МЕЖДУ ПРОЧИМ, ЭТО Я НЕ СТАНУ С ТОБОЙ ЮТИТЬСЯ! Я ПТИЦА ПОРЯДОЧНАЯ!       – ТАК ЭТО ВОР-РОНЫ НЕ ПОР-РЯДОЧНЫЕ?! ВАМ ЛИ ГОВОРИТЬ!       Беренгарий не успевает их отвлечь, как затевается словесная перепалка. Отчасти, за ней даже забавно наблюдать за тем, как спорящие временами буквально повторяют неприятные слухи в стороны друг друга, однако мужчине их сердечно жалко. Он понимал причину их ненависти, понимал их корень, и потому ждал, пока они не накричаться. Он помнил, что Невер обычно уходит от разговора, что сейчас сделать не может, а по сове, скорее, создаётся впечатление отрешённости – проще говоря, даже с вековой враждой их надолго не хватит.       Так и происходит. Крик был продолжительным, но изматывающим, и поэтому, когда пернатые перешли лишь на отдышку и молчаливый взгляд ненависти, Беренгарий настойчиво постучал краем бутыли настойки об ободок пиалы, отчего ссорившиеся тут же обернулись.       – Итак, довольно сквернословия, – говорит он спокойно и добродушно, как всегда, – умнички, что прекратили хоть сейчас. У нас с вами всего киафчик, может, ещё пару капель, поэтому давайте потратим их по-другому, на доброе. Ну же, садитесь.       Птицы действительно сели напротив, едва озадаченные. Да, Невер был почти не удивлён, что его друг всё так же добр сердцем, однако сипуху такое удивляло – никогда она не видела столь странного, странно добродушного существа, тем более человека.       – Давайте по-другому, – учит Беренгарий с улыбкой, – мы должны познакомиться. Я – Беренгарий. А тебя как звать, голубушка?       Теперь сипуха смотрела на него с настоящим шоком, неожидавшая обращение к себе. Она оборачивается на противника-ворона, тот лишь взглядом намекает ей просто не уходить от ответа. Та вздыхает.       – Фалхтра, – ответ звучит отстранённо, но в нём чувствуется и какое-то нарастающее тепло. Из-за обращения?Беренгарий явно хорошо начал.       – Приятно знакомиться, голубушка, – мужчина кивает, а затем обращается к ворону. – Дружище, ты тоже представься.       Невер смотрит на него сначала возмущённо, мол, с чего бы ему представляться какой-то сове, но, под взглядом друга, быстро сдаётся.       –...Невер-р из Мор-ра, – прошипел он сквозь клюв, но, похоже, ответ всё равно удовлетворил.       – Ну хорошо, хорошо, умнички, – Беренгарий кивает, слушая их. Видя, что пернатые явно остыли, он начинает говорить сам. – Знаете, я, может, странность скажу, но и вы меня послушайте. Во вражде нет и не будет пользы, никому, ни здесь, ни там. Вы думаете, почему вы здесь? А потому что вы душевно не успокоились.       Мужчину слушали с сомнением, будто если он и говорит что-то вменяемое, то оно просто наивное. Неверу был привычен такой тон, ему было легче пропускать разговоры мимо себя, но Фалхтра, почему-то, наоборот внимала. Так ли она была внушаема или, может, просто отвыкла от любых разговоров? Точно сейчас никто не скажет, но Невер на это внимание почему-то обращает.       – Вот в супе грибы разные. И опята, и лисички, и белые есть. Все в одном котле, и вкус от того лишь богаче, понимаете?       Духовным собеседникам сказать нечего, они лишь переглянулись друг на друга. Теперь во взгляде нет прошлой ненависти, что травила каждую каплю их жизни, лишь молчаливое сожаление. Будто сейчас они впервые по-настоящему задумались: а стоило ли оно того? Та вражда, те постоянные войны за территорию, сейчас казались тем, что можно было решить, стоило лишь постараться, протянуть друг другу крыло, поговорить на равных. Обоих не назвать эмпатами, но, казалось, именно сейчас они друг друга понимали, и это видел и сам Беренгарий. Он молчал, давая им обдумать, а затем продолжил.       – Подумайте лучше о том, что душу радует, не отравляет, – зельевар положил ладонь на грудь, легко похлопал, показывая там спокойный стук сердца.       И они действительно задумались. Было видно, что Невер, видимо, решил высказаться потом. Фалхтра смотрит на него, словно молча спрашивает разрешение у крылатого собрата, может ли она начать, и тот кивает. Сипуха выдыхает, собираясь с мыслями.       – Наверное.. это семья, – она опустила голову вниз и не заметила, как сидящий со стороны Невер от всего лишь этих слов дрогнул. Беренгарий на это обратил внимание, однако решил не останавливать и дать высказаться. – Когда те людишки забрали статую бронзовой совы, мой сын уже несколько карасов не появлялся. Я.. понимала, что могло случиться худшее, я это понимаю и сейчас, но.. почему-то даже тогда я продолжала ждать его.       Невер положил крыло на грудную клетку, чувствуя своё сердце и, кажется, сдерживая его порывы. Смотрящий за ним человек понимал, что тот тоже столкнулся с семейным горем, казалось, даже чувствовал его боль.       – Даже сейчас я не знаю, что с ним, – Фалхтра рассказывает дальше, её голос стал совсем неловким и тихим. – Я хочу верить, что он цел и невредим, но.. я же понимаю, что обманываю себя. От этого ещё хуже...       Вдруг слышится болезненный кар, и за ним такой же взрыд. Это был Невер. Похоже, слова совы о сыне задели его за то живое, что в нём ещё теплилось.       – Так ты тоже, кар-р! Ты тоже! – кричит ворон через завывания, закрывая глаза крыльями. Его ситуация была хуже, но сейчас у него просто язык не повернётся сказать это в укор Фалхтре. – Моя семья тоже погибла! По моей вине! Кар-р! Я не контр-ролировал это, я не хотел!       Сова сначала пугается такой резкой смене тона, но зачем, понимая её, сама не сдерживает слёзы. Её всхлипы стеснительные, но не менее болезненные. Если до этого они махали крыльями, пробуя друг друга ударить, то сейчас Фалхтра хватает Невера за плечи и притягивает к себе. Его клюв ложится на плечо сипухи, и он отвечает на её объятья, принимая её утешение и даря ей своё. Рыдания враждующих собратьев сливаются в одно, а их горящие в пиале перья, похоже, обгорели до основания, становясь похожими друг на друга прутьями. Пламя медленно догорает, дым становится гуще, а всхлипы становятся размеренными, контролируемыми, будто главное отчаяние было упокоено вместе с ними. И вот, огонь тухнет. Птицы в последний раз смотрят на Беренгария и кивают ему, перед тем, как развеяться. Он принимает это, как благодарность, и, вероятно, оказывается прав. Мужчине тоже нужно время, чтобы успокоиться: ему тоже легче, когда он вытирает с щёк и усов крупные слёзы.       – Уф.. хороший ритуал, хороший, – говорит Беренгарий спустя ещё киаф, когда делает ещё глоток тыквенно-грибной настойки, а после начинает собираться в сон. Взяв пиалу, он аккуратно переворачивает её, смывая с камня соль с травами и гарь от перьев. Жидкость без препятствий стихает, впитываясь в траву и землю. – Вот так друзья... Теперь вы тоже в гармонии с собой.