Financial Seduction

      В небольшом душном офисе на окраине города, где воздух пропитан запахом дешёвого кофе, сигаретного дыма и ароматических палочек, которые не справляются со своей задачей, Феликс сидел за столом, утопая в бумагах, цифрах и договорах, написанных таким мелким шрифтом, что даже он сам иногда сомневался, не скрыто ли там проклятие на древнем шумерском. Плечи слегка сутулились под весом бесконечных документов, а светлые волосы, которые он специально осветлял, чтобы хоть как-то противостоять серости этого мира, падали на лоб, заставляя время от времени отбрасывать их назад малоэффективным движением головы. Кондиционер над головой отчаянно пытался выдавить из себя хоть какой-то прохладный плевок, но вместо этого лишь гнал по помещению тёплый поток. За окном, заляпанным следами пальцев тех, кто когда-то пытался выглянуть наружу, серое небо давило на город, а уличные фонари уже начали подмигивать.              Феликс любил свою работу. Нет, он не просто любил — наслаждался ею, как гурман наслаждается изысканным блюдом, приправленным оттенками чужой беды. Здесь, в этом офисе, где стены были выкрашены в цвет «бюджетной легальности», а каждый стул скрипел, как совесть должника, он чувствовал себя королём. Его королева — процентная ставка, рыцари — коллекторы, а трон — диван с протёртой обивкой, который скрипел каждый раз, когда он откидывался назад, наблюдая, как очередной клиент подписывает свой финансовый приговор. Всё было идеально: деньги текли рекой, начальство хвалило, коллеги уважали, а клиенты… Ну, клиенты платили. Или не платили — тогда начиналось настоящее шоу, где Феликс играл роль и режиссёра, и главного актёра, а иногда, если приходилось выезжать «на место», то и каскадёра.              Но даже в этом идеальном мире, где всё подчинялось законам наживы и давления, была одна трещина. Одна маленькая, но назойливая, портящая весь вкус победы.       Хван Хёнджин.              Дверь офиса скрипнула, заставив Феликса вздрогнуть, хотя он и пытался сохранить внешнее спокойствие. Коллеги подняли головы от своих столов, обменялись понимающими взглядами и едва заметными улыбками. Кто-то даже потянулся за хрустящими рисовыми крекерами. Феликс же медленно выдохнул, сжимая кулаки.       Этот снова здесь.       Вошёл, как всегда, с размаху, будто лично пригласили и безумно ждали. Одет, как всегда, вызывающе: облегающая футболка под незастёгнутой курткой, джинсы явно сшиты специально для него, и ботинки, которые стоили больше, чем месячная зарплата Феликса, включая его машину, за которую он, кстати, вот только закончил башлять. Отбивал по полу ритм, будто шёл не за кредитом, а…       Да чёрт его знает! Что в этой башке — непонятно. Запах одеколона с нотками бергамота и чего-то ещё, чего Феликс не мог определить, но что раздражало обоняние, разошёлся по офису, вытесняя привычные, родные ароматы сигарет всех мастей.              — Добрый день! — воодушевлённо прокричал Хёнджин, и у Феликса заныло в челюсти от одного только вида этих идеально белых зубов. — И снова я у вас в гостях. Сегодня так солнечно!              Как на подбор жутковатые сотрудники захихикали, кто-то хлопнул ладонью по столу, будто была озвучена крайне остроумная шутка. Феликс же почувствовал, как желудок сжимается, а во рту появляется сомнительный привкус; сегодня снова придётся играть в осточертевшую игру.              Хёнджин вошёл, как всегда, не постучавшись, не спросив разрешения, как к себе домой. Он не просто вошёл — он ввалился, заполнив собой пространство, дьявольская ухмылка заставила Феликса захотеть прописать двоечку.              Ну разве так приходят за кредитами? Под проценты, которые никогда не выплатите?       Это неинтересно, это не весело. Феликс привык к другому.       — Мне снова нужны деньги, — объявил Хёнджин, не удосужившись даже поздороваться, и плюхнулся на диван напротив Феликса с непринуждённостью старого друга.              Феликс оторвал глаза от документов, нижнее веко дёрнулось так заметно, что он смутился. Ярость клокотала внутри, но не могла и не может до сих пор вырваться наружу. Нельзя.              — Зачем Вам ещё деньги, если Вы только вчера рассчитались? — он не мог понять. Никто не мог понять. Это сводило с ума — не логика ситуации, а её отсутствие и блаженный вид Хёнджина, взгляд его, будто знал какой-то секрет и не делился.       Сегодня взял, завтра вернул, послезавтра снова взял! Ей-богу, будто поддерживает этот кошмарный бизнес. Вроде всё правильно, так и надо: берёшь — возвращаешь с процентом, схема проста, жаль, не многие способны осилить. Но есть что-то… есть…       Не берут, блять, люди каждый день миллионы, чтобы завтра вернуть и уйти в убыток!              Хёнджин бархатно рассмеялся, раздражая Феликса ещё больше. Раздражал, потому что наслаждался каждой секундой.              — Денег снова нет, в жизни всякое бывает. Стабильность же не про наш век. Ну что, займ-то на меня оформите? — спросил без капли сомнения, ответ уже предрешён, и Феликс не смог бы отказать, даже если бы захотел.       А Феликс хочет. Очень.              Феликс закусил губу, пытаясь сдержать волну, которая поднималась внутри. Он должен спросить сумму — это ритуал, часть игры, которую Хёнджин так любил, и поэтому, несмотря на плещущее через край нежелание, выдавил из себя:              — Сколько на этот раз?              — Десять миллионов.              Феликс резко повернулся к Чонину, который стоял в стороне и наблюдал за представлением, о котором давно ходили слухи по офису.              — Принеси деньги из сейфа.       И Чонин, не теряя времени, выскользнул из помещения, боясь пропустить хоть секунду предстоящего.              Минхо, другой коллега, уже подошёл к столу и положил перед Феликсом бланк договора, ручку и небольшую шкатулку с чернилами — всё, что нужно для оформления очередного кредита, который Хёнджин, как обычно, вернёт раньше срока, с процентами. И придёт за новым!       Феликс взял ручку, пальцы дрожали едва заметно, и он уверен, что Хёнджин это заметил — тот замечал всё, каждый вздох, каждый момент, когда слабость проступала. Начал заполнять бланк, почерк, обычно аккуратный, сегодня был косым, буквы сопротивлялись написанию. Когда дело дошло до отпечатка, он подвинул листок Хёнджину и, не поднимая глаз, процедил:              — Ставьте.              Хёнджин медленно открыл шкатулку, обмакнул палец в красные чернила и поднял на Феликса глаза, полные притворного непонимания.              — А куда? — спросил так невинно, что у Феликс начинало дёргаться не только веко, но и вся щека.              — Вы же каждый божий день сюда ходите, я Вам даю одно и то же, — Феликс тыкал пальцем в нужное место на бланке, его терпение иссякало. — У нас никакие формы не поменялись, вот сюда. Сюда, ну!              Хёнджин продолжал делать вид, что не понимает, его палец замер в воздухе, а лицо… Это лицо, невинное и простое, вызывающее и провоцирующее, заставило Феликса захотеть разбить что-нибудь тяжёлое об идеально очерченную челюсть.              — Так куда? Я не вижу, — такая наглая радость, что Феликс не выдержал.              Вскочил, обошёл стол и, схватив руку Хёнджина, оставил красный след на бумаге. Сердце билось оглушительно, он едва слышал собственный голос, когда сказал:              — Вот сюда. Вы ж не имбецил.              Хёнджин не сопротивлялся, вовсю любовался, как Феликс теряет контроль; свободная рука потянулась к спине мужчины, поглаживая с особой наглостью.              — Какая у Вас крепкая хватка, — вкрадчиво проворковал, — а какие у Вас сильные руки… По Вам и не скажешь, внешне такой маленький, аккуратненький…              Феликс вздрогнул и, не думая о последствиях, схватил в край обнаглевшего клиента за шею, вжал в спинку дивана. Другая рука сжалась в кулак, и первый удар пришёлся по скуле Хёнджина — несильный, почти контролируемый, потому что он не имел права вредить платёжеспособным клиентам. Но второй, третий, четвёртый уже были свободнее, потому что Хёнджин смеялся. Смеялся, пока Феликс бил его, захлёбывался хохотом, пока голова откидывалась назад от каждого удара. Смеялся и с кровью выхаркивал комплименты, которые только разжигали.              «Как больно, — веселился Хёнджин сквозь удары, — но как же Вы красивы, когда… — прямо по челюсти, на мгновение показалось: зуб вылетел! — Когда злитесь».              Феликс бил. Бил, потому что не мог остановиться. Потому что Хёнджин не оставлял ему выбора. Воздух между ними гудел от напряжения, с запахом крови на разбитой губе Хёнджина и одеколона, который теперь казался Феликсу не просто раздражающим, а прямо-таки токсичным, проникал в лёгкие и отравлял. И вот, когда казалось, что ещё секунда — и он окончательно потеряет контроль, раздался резкий, отрывистый голос Минхо, который, подойдя сзади, схватил коллегу за плечо и потянул назад. Его пальцы впились в ткань пиджака, Феликс бы и рад остановиться, но руки не желали отпускать добычу.              — Он ещё проценты не выплатил, ну-ка, эй, оставь его, пока от шефа не досталось, — лениво предупредил Минхо, и стальная нотка заставила Феликса прислушаться. Минхо не просто так был правой рукой Чанбина — знал, когда можно шутить, а когда пора останавливать цирковое представление, прежде чем оно перерастёт в нечто более серьёзное, чем разбитая губа и синяки.       Феликс повиновался, но Хёнджин поправил воротник рубашки, будто ничего особенного не произошло, его глаза по-прежнему лукаво блестели.              Чонин молодой, с ещё не устоявшейся осанкой и вечно немного испуганным взглядом, который сейчас метался то на разбитую губу клиента, то на кучу денег, лежащую на столе, как доказательство того, всё это не просто так, а ради вполне конкретной суммы. И та теперь казалась впрямь кровавой. Чонин аккуратно положил деньги на стол, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, ведь Феликс выглядел так, будто готов взорваться от малейшей искры.       — Он ещё и деньги-то в руки не взял, — тихо, почти шёпотом, но в тишине офиса слова отозвались так чётко, будто их выкрикнули, — а вы про проценты.              Взгляд Феликса скользнул по разбитой губе, покрасневшей скуле, и, пускай последняя нить терпения наконец-то лопнула, удовлетворение не заставило себя ждать. Он хотел добавить что-нибудь едкое, такое, что наконец-то сотрёт ухмылку с лица, но вместо этого сжал челюсти, потому что любые слова будут лишь очередным раундом, а он уже устал.       Устал так, что дыхание в этой атмосфере бессилия давалось с трудом.              Хёнджин тем временем медленно провёл пальцем по губе, оценивая её вкус, а затем отмахнулся от салфетки, которую ему протянул Чонин.              — Бьёт, значит, любит, — подмигнул, и задержался на Минхо, который стоял, скрестив руки на груди, наблюдая за всем этим с нечитаемым лицом. — Тут такое дело, у вас пакетика не найдётся?              Кто-то из сотрудников поодаль фыркнул, другой засмеялся, а Чонин, самый младший и самый впечатлительный, тут же метнулся к столу, где в одном из ящиков всегда лежали запасные мусорные пакеты: на всякий случай, а в таком бизнесе «всякий случай» случался слишком часто. Он протянул пакет Хёнджину, и тот, не торопясь, начал сгребать в него деньги. Когда пакет оказался заполнен, Хёнджин вытащил из него толстую, аккуратно перевязанную резинкой пачку купюр и бросил на стол прямо перед Чонином, который замер, уставившись на деньги, будто те могли исчезнуть, если он моргнёт.              — На шоколадку. Всё, хорошего вечера! — голос Хёнджина по-прежнему беззаботен.              Чонин осторожно потянулся к пачке, оглянулся на Минхо, спрашивая разрешения, на что тот махнул рукой. Феликс наблюдал, тело подрагивая от адреналина, скалясь вслед уходящей фигуре. Это не первый раз. Даже не десятый. И за каждую такую «услугу», когда Хёнджин попутно превращал в полное посмешище, Чонин — да и не только он — получал свои «чаевые». А тому, кто обслуживал, денег не перепало, только нервотрёпка.              Феликс упал на диван, ведь ноги отказались держать вес тяжёлого дня, всей этой недели, всего этого месяца, покуда Хёнджин приходил снова и снова. Он откинулся, закрыл глаза, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух по-прежнему пах Хёнджином. Рядом привалился Минхо, его рука легла на спинку дивана так близко к плечу Феликса, что тот почувствовал тепло кожи. Заговорил не насмешливо, а по-приятельски, с ноткой цинизма:              — Вообще-то шеф говорил быть более клиентоориентированными, — начал, и снова у Феликса дёргается веко, потому что сейчас последует лекция, какую он слышал уже сотню раз, но та всегда будет уместна, потому что Минхо любил повторять очевидное. Особенно когда это очевидное крошило достоинство. — Нельзя бить людей, тем более клиентов, пока они ничего не подписали и пока не подошло время возвращать деньги.              Феликс поднял веки и уставился в потолок, где в одном из углов висела паутина, которую никто не убирал уже несколько недель, потому что здесь все были слишком заняты более важными делами вроде выбивания долгов или подсчёта чаевых от богатых психопатов. Минхо прав. Конечно, прав. Но знание этого не делало ситуацию менее унизительной, тем более когда из-за спины Минхо загремели голоса остальных коллег, вовсю обсуждавших очередные ставки на чужую личную жизнь.              «Десять тысяч, что он опять измазал дверь в сперме», — Феликс узнал голос одного из коллекторов, который любил пошутить погрубее, особенно когда речь шла о Хёнджине, потому что тот был для них всех не очередным клиентом, а чем-то вроде местной достопримечательности, которую все ненавидели, но без которой будни стали бы безмерно скучными.              «А я говорю, что он уже кончил на капот Ли», — отозвался другой, и по офису прокатился гогот.       Они не шутят так, констатируют факты, и этот означал только одно: Хёнджин снова выиграл, потому что заставил Феликса чувствовать себя униженным на глазах у всех.              Феликс резко сел ровно, от внезапности Минхо поднял бровь.              — Я к шефу.       Вскочил и ускорился. Потому что заслуживает другого.       Заслуживает уважения.       Пальцы дрожали, Феликс сжал кулаки. В висках застучало.       Дверь кабинета Чанбина закрыта, как всегда, когда он занимался «деловыми вопросами» — так он называл свои бесконечные партии в покер с искусственным интеллектом, который, по его словам, был единственным соперником, неспособным его обмануть, подкупить или предать.       Феликс постучал и, не дождавшись ответа, толкнул дверь. Поддалась легко, со скрипом, который всегда раздражал Феликса, потому что напоминал ему о том, как же много в этом мире вещей, работающих так, как должны.       Чанбин сидел за столом спиной к двери, широкие плечи почти полностью скрывали экран монитора, на котором разложена колода карт, а в пепельнице тлела сигарета. Чанбин не обернулся. Он просто поднял руку, демонстрируя указательный палец — знак, который Феликс ненавидел, потому что означал: «Подожди, я занят».       И Феликс ждал. Стоял, впиваясь ногтями в ладони.       — Слушаю, — наконец Чанбин медленно повернулся.              Феликс открыл рот, но начальник сразу же покачал головой, губы искривил в полуулыбке, не предвещавшей ничего хорошего.              — Нет.              Одно слово. Короткое, хлёсткое. Феликс распахнул глаза, а в груди сжало так болезненно, как пырнули тупым предметом.              — Я же ещё ничего не сказал, — обиженно выдохнул, а Чанбин откинулся на спинку кресла и переплёл пальцы на животе, готовясь слушать длинную, заранее известную историю.              — А я знаю, с чем ты пришёл, — ответил, оценив лицо, выпирающие жилы на шее, и в нём на мгновение мелькнуло нечто вроде сочувствия, но то исчезло так быстро, что Феликс успел усомниться, было ли вообще. — И нет, ты не можешь отказаться от него.              — Почему?! — голос взметнулся на полтона выше, Феликс сам услышал в нём истерическую нотку, которую так ненавидел. — Он издевается надо мной! Он каждый день приходит, он трогает меня, он говорит эти… эти гадости, он оставляет свою сперму на двери офиса и на моей машине! Он дрочит на меня, сидя в своей тачке прямо около нашего офиса, а я должен это терпеть?! Я должен улыбаться и оформлять ему займы, будто ничего не происходит?! — он сделал шаг вперёд; голос срывался, потому что Чанбин всё это уже слышал. Не раз. И каждый раз отвечал одно и то же.              — Потому что, если ты не будешь его принимать, он пойдёт к твоим коллегам, — невозмутимо напомнил. — И будет повторяться всё то же самое. Поверь мне, мы уже это проходили. Но если так тяжко, — он похлопал себя по бедру, — айда на ручки, поплачь.              — Запретите ему ходить сюда! — Феликс ударил кулаком по столу, не терпя издёвок. — Запретите ему брать деньги! Он же не нуждается в них, на роже написано, что чеболь!              Чанбин вновь покачал головой.              — Это бред, — пальцы постучали по столу. — Я не могу запретить ему брать деньги. При всём желании. При всём уважении и всей моей глубокой любви к тебе.              Феликс задохнулся от ярости в который раз за этот вечер. В глазах запекло от слёз, что он ненавидел уж точно больше всего на свете.              — Да не уважаете Вы меня, — процедил, а в груди сжималось и сжималось, мир медленно выдавливал последние капли достоинства. — Ни во что не ставите. Вы все…              — Феликс, — Чанбин прервал мягко, но окончательность в тоне не оставляла места для надежды. — Ты действительно дорого стоишь. Но не настолько, чтобы я ради тебя потерял клиента, который приносит состояние.              Феликс уставился на него.              — Ты ж меня целиком продашь…              — Ещё бы, — с охотой подтвердил Чанбин. — И, разумеется, за круглую сумму.              Феликс хотел закричать, причём без слов, нечленораздельными звуками. Хотел разбить что-нибудь и уйти.              — Да хён, блять! — выпалил, принимая поражение. — Это уже издевательство!              — Я бы оценил тебя настолько высоко, что у этого психа не хватило бы денег купить и минуту, — заверил Чанбин. — Ты действительно дорого стоишь. А теперь давай, собрался, — Чанбин впечатал ладонь в свои губы и отправил подобие воздушного поцелуя, — и пошёл приносить мне деньги.              Вечер только начинался. А деньги нужно зарабатывать.       

• • • • •

             Феликс, выходя из офиса, чувствовал, как напряжение стекает с плеч, оставляя после себя тупую, но приятную усталость. Дома ждёт тишина, бутылка чего крепкого и возможность хотя бы на несколько часов забыть о Хёнджине, о его ухмылках и следах, которые приходилось отмывать не только с поверхностей, но и травить из собственной головы.       Воздух на подземной парковке стабильно прохладный, свежий после душного офиса — Феликс вдохнул полной грудью. Лёгкие наконец-то впрок наполняются чистым и приятным. Он достал ключи из кармана, нажал на кнопку сигнализации. Любимая машина отозвалась приглушённым щелчком, фары мигнули, приветствуя.              Феликс сел за руль, пальцы автоматически нашли кнопку радио, и в салоне разлился приглушённый голос диктора, вскоре сменённый нежной джазовой музыкой. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза на секунду, позволяя себе всецело расслабиться. Губы едва заметно изогнулись в улыбке.       Наконец-то можно отдохнуть.              И именно в этот момент всё изменилось.              Химический, пронзительный запах появился первым, иглой врезался прямо в мозг. Феликс лишь успевал вдохнуть, как за спиной материализовались сильные руки, обхватившие голову. Не успел вскрикнуть, потому что к носу и рту тут же прижалась тряпка, пропитанная чем-то едким, обжигающим, что мгновенно заполняет лёгкие и сжимает горло. Глаза широко распахиваются, зрачки расширяются от ужаса, потому что Феликс понял, сразу понял, чьи это руки.       Не хлороформ, нет, что-то другое, более изощрённое, что Хёнджин, вероятно, заказал специально для него.              Но вместо того чтобы потерять сознание и поддаться удушающему смраду, который уже начинает кружить голову, туманить зрение, Феликс вспоминает — сила. Он всегда думал, что Хёнджин слаб, за наглостью и вызывающим поведением, доводящим до белого каления, не стоит ничего. Но руки, которые сейчас сжимают голову, не дрогнули ни разу, держали крепко. Они сильные. И это осознание сковывает, адреналин пробивается сквозь химический туман.              Пальцы нашаривают холодный пластик, стискивают рукоять, и Феликс с усилием отталкивается назад, спинкой сиденья прижимая Хёнджина, который рефлекторно отпустил. Феликс хватает ртом воздух, машет перед лицом, пытаясь прогнать остатки треклятого запаха, и резко поворачивается. Голос срывается на крик:              — Что за хуйня?!              Хёнджин сидит позади, нервно оглядывается, не понимая, как его план, такой тщательно продуманный и изящный, только что рухнул. Губы слегка приоткрыты, он смотрит на Феликса, будто видит впервые.              — Ты… — растерянно лепечет и почти обиженно выдаёт: — Ты всё испортил!              — Какого чёрта ты здесь забыл, конченый? — рычит Феликс, впиваясь в руль так сильно, что костяшки белеют. Если нажать на газ, въехать в стену позади, это же не убийство, а самозащита? Он только что чуть не потерял сознание, чуть не стал жертвой психа, который совсем не знает границ. — Как ты сюда залез? И что пытался сделать?              Едва ли он хочет знать, но лишним не будет.       Спинка кресла возвращается в исходное положение, Хёнджин следом выпрямляется, удобнее усаживается и принимается рассматривать салон.              — У меня были планы… — робко пытается объясниться, — а ты их испортил. Я подумал… решил… В общем, ты всё испортил этим своим!              Феликс поворачивается, испепеляет взглядом, готовясь ко всему, что этот человек может ещё выкинуть.              — Ты можешь… — Хёнджин делает паузу, смущается, но так, как Феликс ещё не видел, гораздо искреннее и невиннее. — Давай ещё раз попробуем?              — Что? — Феликс не верит своим ушам.              — Ну, — Хёнджин пожимает плечами, барабанит пальцами по спинке сиденья, — не против ещё разок понюхать тряпку? Или, подожди, у меня же был шокер!              Внутри Феликс умер окончательно. Душа пошла из тела, но вмиг то наполнилось силой, он просунулся между передними креслами, пытаясь схватить Хёнджина, который наконец-то перестаёт улыбаться.              — Только попробуй меня током ёбнуть, — нарычавшись, медленно, почти по слогам, чтобы не обременённый интеллектом мужчина понял, — и я тебе его так глубоко засажу, что не достанет даже самый опытный хирург. Понял? В какой, блять, пробирке таких, как ты, выращивают…              Хёнджин замирает. Наконец в глазах мелькает подобие понимания: Феликс не шутит, у него есть границы, и он готов убить, чтобы их защитить.              Машина всё ещё пахла химией, запах въелся в обшивку сидений, в воздух, но Феликс почти успокоился и вернулся на своё место. Феликс сидел за рулём, старался не смотреть на Хёнджина. Нет желания на того смотреть и как-либо взаимодействовать. Но тот сидел сзади, занимая слишком много пространства — и физического, и ментального, — его присутствие неизбежно давило. Стоит ли выволочь за шкирку, если сам не сообразил, что надо уйти? Или выбить всё дерьмо? Обивка кожаная, стереть кровь будет не так сложно…       Но надо ли?       Хёнджин молчал, а Феликс в напряжении ждал, когда этот псих наконец откроет рот и оттуда вылетит такое, что либо выведет окончательно, либо заставит смеяться вопреки всему.              И оно началось.              — Не замечал? — Хёнджин начал, и Феликс повернул голову, чтобы бросить на него взгляд через плечо. — Между нами какая-то связь есть, ты не находишь? Искры во все стороны.              Феликс уставился без каких-либо эмоций, бровь медленно поползла вверх.              — Нет, — без тени сомнения. — Прекращай меня преследовать. Уже в печёнках сидишь. Ей-богу, однажды я психану и заявлю на тебя в полицию. Или просто убью. Меньше проблем будет.              Хёнджин фыркнул и вернул ухмылку.              — А меня возбуждают убийцы! Люди, которые уничтожают жизни других, — пылко заявил, вновь обретая былую хватку, подсаживаясь на край сиденья, чтобы быть ближе к объекту обожания. — Кто подводит к самоубийству, калечит, буквально истязает… Ты же работал в банке, да? Среди отборных кровопийц. Видел, как люди лезут в петлю из-за долгов. Мало было, там не развлечься, и ты уволился. Теперь можешь вовсю втаптывать в грязь не только словом, но и делом. Кровожадное времечко, наслаждаешься? — он подался вперёд, дыхание коснулось шеи Феликса, и тот едва сдержал дрожь. — Это так… эротично.              Чтобы заработать, нужно навязывать людям страховки, кредиты и счета — как можно больше. Даже если план выполняется кровью и потом, руководство даёт ежедневные указания, требует невозможного, приказывает отключить человечность. Навяжи как можно больше, а после при взыскании задолженности угрожай расправой, уничтожай социальную жизнь и делай всё, чтобы вынудить вернуть деньги.       Феликс медленно повернулся, встретился взглядом с Хёнджином, и на секунду ему показалось, что он действительно видит восхищение — но не им, а тем, что он делает. Или делал.       Или ещё сделает.              — Ты больной, — клинически холодно констатировал. — Реально больной. Ты шлёшь мне дикпики, их же суёшь мне под дворники, — «Только если ты не читаешь соо!» — бесценно вклинился Хёнджин. — Ты без разрешения дрочишь на меня и кончаешь на мои вещи. На двери, блять. Меня вынуждают ходить и вытирать твои следы в туалете, в коридоре! — он сделал паузу, давая время осознать абсурдность ситуации. — И думаешь, что это привлекательно? Даже если ты сердечко из кончи выводишь, лучше не становится.              Хёнджин беззаботно рассмеялся, будто обсуждали не его извращённые наклонности.              — Это… Просто член же он как Веном, — нетерпеливо тараторит. — Но только немного по-другому, встаёт, когда видит красивого человека, — он махнул рукой в сторону окна, где мимо проходила девушка в короткой юбке. — И он сразу: «Вот смотри, прошла мимо — давай выебем её». «А та? Давай и её». «А та…» — голос, упавший на несколько тонов, вобрал в себя торжественность: — «Потом мы выебем весь мир!»              Феликс уставился на него, перекошенный глухим непониманием.       Реально псих.              — Но он там о своём, а я ему: «Мы должны ебать только плохих людей», — с жаром продолжил Хёнджин. — Видишь? А ты не такой уж и хороший. Улавливаешь?              — Я тебе нос разобью, если не прекратишь нести эту чушь, — предупредил Феликс, ведь терпение на пределе. — Нормально объясняйся, чтоб я понял. Без психопатических фантазий.              Хёнджин вздохнул, ухмылка сползла, и в момент он выглядел почти серьёзным — что само по себе оказалось пугающе.              — Не высокой культуры ты человек, — хмыкнул и вновь распалился: — Но определённо человек, ломающий жизни, отправляющий ни в чём неповинных в пучины отчаяния. Из-за тебя минимум десяток людей совершили самоубийство! От тебя в восторге и мой член, и я. Я впечатлён тобой, — взахлёб рассказал, не сдерживая чувств. — Очарован. Увлечён? Влюблён, если уж на то пошло.              Феликс вновь сжал руль.              — Неинтересно.       — Я богатый.       — Я тоже. У меня и так денег достаточно.              — Я красивый, — продолжил Хёнджин, не слыша ничего. — Очень красивый! Привлекательный, сексуальный… У меня реально большой член!              — Отличная самооценка, — пробурчал Феликс. — Но ты не в моём вкусе.              — Я круто трахаюсь.              — Прекрати.              Хёнджин ещё немного пытался что-то продать: что-то о шансах и том, как Феликс не даёт ему ни одного, о том, как он, Хёнджин, так старался, так долго пытался привлечь внимание… Феликс только отмахивался, его терпение закончилось ещё пять минут назад.              — Но я… я красивый, умный, богатый, сексуальный. Что ещё надо?       — Ты не в моём вкусе. Смирись. И не пытайся меня похитить.              Отшил, и Хёнджин поник, аж плечи обмякли. Теперь он выглядел опущенным, сдулся, как маленький шарик, из которого выпустили весь воздух. Феликс наблюдал за ним краем глаза, испытывая смесь презрения и жалости. Но жалости было меньше. Гораздо меньше.              — Ты что… Ты ревёшь теперь? — сухо, без эмоций. — Издеваешься?              Хёнджин поднял голову. Глаза впрямь были мокрыми.              — Ты мне очень нравишься, — стоит на своём, шмыгая носом. — Ты мне слишком нравишься, но ты не даёшь мне шанса. Ни в банке, ни здесь. Нигде, — он сжал кулаки. — Мне приходится каждый день брать займы, чтобы увидеться с тобой. Потому что ты даже шанса не даёшь! А я тебя хорошо знаю, мы с тобой отлично сошлись бы. Я тебя знаю, знаю, что соответствую довольно-таки низковатым стандартам. Я стараюсь. А в итоге единственное, что могу, это нюхать твои волосы, когда ты спишь…              Феликс уставился на него. А затем рассмеялся. Горько совсем. Потому что не весело это: и преследование, и слёзы взрослого, здоровенного лба после отказа, и то, что его становится жаль.       Феликс жалостливый, но выборочно. Редко, но ебать как метко. Пусть вешаются, пусть стреляются — никто не заставлял брать кредиты. Спокойно как смотрит, так и участвует в выбивании долгов, когда есть настроение, но вот потом, идя домой, заметив какого-нибудь кота, сирого и убогого, до которого дела нет и не должно быть, что-то на слёзы пробивает. Или когда оказывается, что в соседней комнате всё это время прятался, стараясь не издавать ни звука, ребёнок должника — тоже покалывает. Через раз, но до чего не к месту.              — Ты реально псих, — повторил, качая головой. — Полный. Отборный конч.              Хёнджин не стал оправдываться или комментировать, не смотрел, а заставлял чувствовать себя одновременно и победителем, и последним ублюдком на земле.       Феликс принял это: Хёнджин не сдастся. Никогда. И это хуже всего.              Двигатель тихо урчал, Феликс сидел за рулём. Усталость вернулась и давила на плечи и веки, мысли путались, спотыкались о воспоминания, как снова и снова вещи оказывались не на своих местах, как каждый раз, когда Феликс находил их, охватывало чувство, что некто незримо вторгается в его пространство, жизнь и голову. А сейчас, когда причина всех бед сидела сзади, занимая слишком много места, это ощущение усиливалось.              — Ты серьёзно? — он не может не спросить. Вдруг. Ну, а вдруг? — Ты действительно думаешь, что это нормально? Лезть ко мне в дом, трогать мои вещи, оставлять после себя… — он не договорил, потому что не хотел произносить вслух вещи, которые Хёнджин делал.       Не здесь, не сейчас. Но Хёнджин и так понял, а по лицу видно, что не жалеет.              — Я не влезал в твой дом.       — Ты сказал, что тебе нравится нюхать мои волосы.       — Есть такое.       — Когда я сплю.       — Потому что только когда ты спишь, ты не дерёшься со мной, — закончил на страдальческом стоне. — У меня и так уже всё, что только можно, побаливает. Пару раз ты мне даже косточки ломал, приходится менять больницы, а то последнее время не верят, насколько я неаккуратный.       — Ты… — по телу пробежала дрожь, но не от перечисленного; Феликс и сам знает, что нанёс солидный список травм. — Реально ко мне в дом попадаешь? Как, блять?       Но это травмы физические, они не сравнятся с теми, что наносит Хёнджин.       — Я соврал, не бери в голову.       — Нет-нет, — Феликс развернулся, наваливаясь на центральный подлокотник. — Объяснись, сукин сын.       — Моя мать была хорошей женщиной и… Ладно, я не буду пробираться к тебе в дом, — сказал, ломаясь, ведь только что совершенно несправедливо запретили любимое дело. — Если ты не хочешь.       — Я заведу бойцовскую собаку, — Феликс пообещал им обоим. — И не дай бог тебе сунуться ко мне.       — Ладно, — сказал Хёнджин, пожимая плечами. — Заводи. Но если не хочешь помереть от аллергии, советую нацепить ошейник на меня. Я и погавкать могу!              Феликс потёр лицо ладонями, слегка ударил себя. Внутри всё надрывается: не от осознания, что ситуацию нужно как-то разруливать. Сейчас. Прямо здесь. Иначе Хёнджин никогда не отстанет, всё затянется и станет поздно.       Феликс выдохнул, стараясь успокоить нервы, а распахнул дверь и вышел из машины. Обойдя её, сел на заднее сиденье рядом с Хёнджином, но не слишком близко.       Морально подготовившись, он повернулся к мужчине.              — Слушай, — начал, нервно постукивая ногой. — Мне это не интересно. Мне такое… не нужно. Я не заинтересован в тебе и общении с тобой. Совсем.              Но в глазах этого кошмара по-прежнему горело упрямство.              — Дай мне шанс, — умоляет, пытаясь взять Феликса за руку, которую тот стремительно одёргивает. — Хотя бы одно свидание. Одно. Мы можем куда-нибудь пойти…              — Нет.              — Ты даже не пробовал! Ты не знаешь, что теряешь.              — Я знаю, от чего себя берегу.              — От самого сексуального и богатого мужчины в твоей жизни? От большого члена?       Хёнджин нахмурился, стиснул край сиденья, выжидая реакции. Феликс закатил глаза.              — Почему? — голос дал слабину. — Почему ты не пытаешься понять?              — Потому что не хочу, — Феликс отказывается поддаваться. — Потому что ты мне не нравишься. Потому что всё, что ты делаешь, только отталкивает меня. От одной твоей рожи тошнит, ты — причина, по которой я каждый день с трудом поднимаюсь на ранее горячо любимую работу.              Аргументов против такого нет, взгляд Хёнджина упал на руки. Сжал кулаки, а затем медленно разжал. Его гордость, самооценка… Уверенность в том, что он всегда добивается своего, пошатнулась.              — Ладно, — вздохнул на грани смирения. — Тогда… тогда хотя бы это.              — Что «это»? — Феликс вновь напрягся.              Хёнджин подсел ещё ближе, и отсаживаться стало некуда.              — Разреши мне… — взгляд скользнул вниз, по телу Феликса, и вернулся обратно. — Отсосать. Один раз. Разок! Только один. И если тебе не понравится, я больше никогда не потревожу тебя. Честно.              Феликс криво усмехнулся, глядя на разбитую губу Хёнджина. Хёнджин превратил «честно» в грязное обещание, в которое невозможно поверить.              — Ладно, — просипел и следом кашлянул, прочищая горло. — Сделаю доброе дело, и ты отвалишь.       Пальцы дрогнули на молнии, расстёгивая с ненавистной паникой, выдававшей с головой. Он не смотрел на Хёнджина. Зато предвкушал. Весь мир сузился до этих губ, которые вот-вот коснутся.              И они коснулись.              Сначала поцелуй, дрожащий выдох на коже, горячий и влажный, как обещание. Затем язык, выскользнувший наружу, неуверенный, проверяющий, ведь Хёнджин боялся, что Феликс оттолкнёт, одумавшись, скажет «нет». Но Феликс не сказал. Он не мог. Потому что в следующую секунду член уже был обхвачен губами — глупо идеальными, мягкими, донельзя настойчивыми, — а горячее горло Хёнджина задрожало вокруг. Голова Феликса запрокинулась на сиденье, ногти впились в обивку, когда Хёнджин вобрал глубже. Феликс понятия не имеет откуда, но проворный язык знал именно тот ритм, который заставит забыть, почему происходящее было плохой идеей.              Невольный стон вырвался из груди и потонул в ненависти к предавшему разум телу, к подобию смеха, какое издал Хёнджин.              «Сосёшь убого», — прорычал Феликс, но голос дрогнул, когда Хёнджин втянул щёки. Мужчина медленно провёл языком по нижней стороне, запоминая каждый сантиметр и выпирающую вену. Он делал это не для Феликса — для себя. Он долго к этому шёл, упорством и измором взял так, что имеет право насладиться. Потемневший взгляд метнулся вверх, когда Феликс снова подался бёдрами навстречу.              Хёнджин схватил руку Феликса, прижал ладонь к своему затылку и заставил задавать темп, ведь Феликс сам не позволит себе включиться в процесс настолько открыто. Пальцы недолго осваивались, сжали как следует и насадили поглубже. Контроль ситуации длился всего ничего: Феликс кончил с рваным выдохом, непрерывно трахая грязный и жадный рот, пока Хёнджин не подавился. Но тот не отстранился, не остановился, намереваясь проглотить всё, желая съесть целиком и запомнить вкус.       Феликс сник, стерев пот с лица. Пот стёр, а стыд — не получится. Хёнджин вытер губы тыльной стороной ладони, выглядя как никогда самодовольным и удовлетворённым. Будто не он отсосал, а ему.       — Ты отвратителен, — выплюнул Феликс, рывками поправляя брюки.       — Тебе понравилось, — это не вопрос, а неоспоримый факт.              — Один раз, — Феликс ткнул в сторону двери. — Душу отвёл — уёбывай.              Хёнджин выдохнул через нос, желая ощутить, насколько участился у мужчины пульс. Он потянулся к пряжке ремня Феликса, проверяя границы, и тут же словил по руке.              — Лжец, — пробормотал Хёнджин, прижимаясь ближе, пока спина Феликса не ударилась о дверь. Томный шёпот проникал под кожу: — Хочешь, чтобы я умолял? Ладно, — его губы коснулись шеи Феликса, язык попробовал на вкус. — Пожалуйста, Феликс. Прошу.              В голове щёлкнуло, когда кровоточащая губа замарала щёку. Феликс оттолкнул, сдерживая желание врезать по горлу и закончить раз и навсегда.       — Выметайся к чёрту из моей машины, — вновь потребовал, настойчиво пихая незваного пассажира к двери. — Слабоумный? Не расслышал? Пиз-дуй!              Хёнджин облизал распухшие губы, поморщился от металлического вкуса крови.              — Мне уйти?       Спросил как ни в чём не бывало, и Феликс на мгновение решил, что этот человек — его наказание. Определённо ниспослан судьбою, чтобы покарать. Как персональный ад, каждый божий день сводящий с ума, вынуждающий покаяться и встать на путь истинный, если таковой существует.       На грудь давила реальность, она же попутно сжимала горло, заставляла сердце биться гулко и едва различать собственный голос в голове, кричащий «завали его». В последнее время тело не слушалось, вовсю жило своей импульсивной и безумной жизнью, когда дело касалось Хёнджина. Феликс едва успел выругаться, когда мужчина снова схватил за запястье, вывернул руку за спину со скоростью, лишившей возможности сопротивляться. Феликс только зашипел, когда его полутвёрдый член прижался к шву джинсов, а трение ткани о чувствительную кожу вызвало волну жара по животу. Дыхание сбилось, ведь Хёнджин решительно навалился, позволив ощутить мышцы, тщательно то подчёркиваемые, то скрываемые под безвкусными шмотками.              «Раздвинь ноги», — скуля, попросил Хёнджин и сжал руку Феликса так, что раздался пугающий хруст; но то был лишь разговорчивый сустав, а боль только усилила мучительное возбуждение. Феликс не двигался, отказываясь подчиняться, но и не сопротивлялся. Торговался с самим собой, внутренним голосом, твердившим «нет», пока тело предвкушало. Пальцы Хёнджина скользнули по внутренней стороне бедра, член прижался к ягодицам через ткань, влажный и горячий.       «Я же говорил, — прошипел Хёнджин, рванув бёдрами и проскользив по грубой ткани брюк. — Ты зря отказываешься».       Каждое движение эрекцией давило на шов, давало сполна ощутить перспективный размер, которым впрямь можно ходить и хвастаться. Трение обжигало, заставляло выгибаться, шипеть и бороться. Феликс чувствовал, как кровь приливает к собственному члену, пока член Хёнджина пульсирует, скользя по ягодицам через слои одежды. Собственническая хватка Хёнджина усилилась, жадное, сбивчивое трение и давление тела заставили Феликса кончить вновь. Хёнджин оттягивал момент, как мог, кончать через пару фрикций было стыдно, и всё же вскоре последовал за мужчиной с приглушённым стоном, вжимая в сиденье, норовя раздавить.              «Всё ещё думаешь, что не хочешь меня?» — прошептал Хёнджин, пальцами касаясь оставленного им же влажного, тёплого следа на пояснице Феликса.              Феликс ожил и оттолкнул, Хёнджин ни то растеряв концентрацию, ни то сжалившись, отстранился.              — Выметайся! — не смог сдержать крик, ведь этот человек превратил его жизнь в хаос, где он не способен устанавливать правила и контролировать даже себя.              Хёнджин навалился на спинку сиденья, по выпирающим желвакам и дрожащим пальцам сделал вывод и на секунду стал почти грустным.              — Ладно, — смиренно согласился, но это лишь слова, временная уступка. — Я уйду. Но после фидбека!       Феликс начинает ярче краснеть, Хёнджин физически ощущает исходящий от него жар и задерживает взгляд на выступившей вене на виске.       — Значит, тебе нравится, когда я злюсь? Когда я в ярости? Хорошо, наслаждайся! И слушай внимательно, — Феликс прищуривается, желчно выплёвывает: — Ты мне отвратителен, но если тебе так хочется внимания, я дам тебе его, — он приближается к Хёнджину, который тут же замирает в трепетном ожидании и не шевелится, даже когда хватают за грудки: — Я хочу, чтобы ты пошёл домой, лёг в свою кровать и думал обо мне. Думал о том, как я тебя презираю. Думал о том, как ты никогда не получишь то, чего хочешь.       Он отстраняется, оставляет Хёнджина в замешательстве.       — А потом сходим в кино? — предложил, но, видя, как из Феликса выходит душа, меняет: — В ресторан? Любая кухня, любое заведение. Если хочешь, могу прийти к тебе, ко мне-то ты не пойдёшь явно.       — Вышвырну, если сам не свалишь, — заверил и выскочил в холод парковки. — Я уже не могу, и ты это видишь.       — Видимо, не сегодня, — покинув салон следом, с улыбкой развёл руками. Смотря, как Феликс занимает водительское место, уточняет: — Платочек не дашь? Ты мне лицо порвал.       Феликс в молчании нажал на газ, выкручивая руль. Пластик жалобно треснул, когда поймал удар кулаком по приборной панели, потому что член дёрнулся от воспоминания о том, как Хёнджин давился, как губы обхватывали и как умело двигался язык — это воспоминание было таким ярким и реальным, что Феликс с силой сжал веки, пытаясь выбросить картинки из головы.              Телефон завибрировал. Раз. Другой. Феликс не смотрел, предпочитая мчаться по дороге. Знал отлично, кто это. Знал, что там будет написано, ещё до того, как вытащил телефон из кармана.       Феликс остановился на светофоре, завис над телефоном. Стоит ли читать? Может, заблокировать? Здравый смысл кричал: «Удали, заблокируй, забудь», но тело запомнило, как горло Хёнджина работало, и палец соскользнул, открывая чат.       Перед некоторыми вещами Феликс слаб, но не признает.              Последнее сообщение загружалось медленно. Фотография. Пальцы Хёнджина, глубоко засунутые в рот, блестящие от слюны и крови, распухшие губы… Подпись под фотографией заставила сердце вдарить так, что телефон чуть не вылетел из пальцев:

«В следующий раз ты будешь трахать мою глотку до потери пульса»

             Он должен заблокировать. Снова.       Феликс не хотел, но косился на фотографию. Он должен заблокировать, но вместо этого, пальцы, предав волю, начали печатать: «Ты больной ублюдок»       Ответ пришёл мгновенно.

«И ты без ума от этого, малыш»