Под волчьей шкурой спряталась овечка

      Восемь недель. Не учебы, не дурацких уроков, не взглядов, полных страха или презрения. Восемь недель тишины и свободы от этого проклятого места. Осоро Шидесу, выйдя из кабинета методистки, почувствовала не разочарование, а странное облегчение. Отстранение — это не исключение. Она все еще сможет вернуться. Это был приемлемый исход. Не хочет, что бы те слова отца действительно были правдой. Она докажит, что она не "никчёмная". Однако быть дома восемь недель рядом с ленивым пьяницем было не так уж приятно.       Возвращаться в класс, где на правой стороне сидел он — Аой Рюгоку, со своей сломанной рукой и, наверняка, еще более язвительным взглядом — ей не хотелось. Сейчас, после драки, его присутствие было бы невыносимым.       Она брела по пустынным коридорам, пока не вышла в один из внутренних двориков. Уроки были в разгаре, вокруг царила мертвая тишина. Она нашла скамейку в тени и упала на нее, скрестив на груди руки в затянутых бинтами повязках. Бинты на бедре туго стягивали кожу, напоминая о недавней стычке. – Надо было бросить его там, у мусоросжигателя, — прошипела Осоро себе под нос, сжимая кулаки. — Просто развернуться и уйти.       Злость, горячая и густая, подступала к горлу. Она винила его. Этот самодовольный блюститель порядка, который решил, что имеет право оскорблять ее, язвить, пытаться «поставить на место». А потом полез в драку. И она не выдержала. Сломала его руку. И свое старое радио, которое валялось неподалеку, тоже разнесла в щепки в пылу борьбы.       Но больше всего она злилась на себя. За ту долю секунды, когда ярость сменилась тупой, животной логикой: «Если оставлю его искалеченного, меня вышвырнут навсегда». И вот она, эта слабость — тащила его, окровавленного и ругающегося, в лазарет, надеясь, что этот жест «доброй воли» что-то изменит. «Глупость. Доброта в этом мире — роскошь, которую я не могу себе позволить. Мир никогда не будет милосерден ко мне. Выживать — вот все, что я умею.»       Ее мрачные мысли прервало мягкое мяуканье. На скамейку бесшумно запрыгнула бездомная кошка, полосатая, с потрепанными ушами. Она с любопытством уставилась на Осоро своими зелеными глазами. Осоро медленно, чтобы не спугнуть, протянула руку и коснулась пальцами ее головы. Кошка наклонилась, зажмурилась и замурлыкала, упиваясь лаской. На мгновение в груди Осоро что-то сжалось — теплое и хрупкое, чувство, которое она давно загнала в самый дальний угол своей души.       И вдруг кошка вздрогнула. Ее мурлыканье оборвалось. Шерсть на загривке встала дыбом. Зрачки превратились в узкие щелочки. Она с шипением отпрянула от Осоро, как от огня, спрыгнула со скамейки и пулей умчалась прочь. Осоро нахмурилась. «Что ее напугало?» Ответ пришел немедленно. – Шидесу-сан? Дорогая, почему ты прогуливаешь уроки?       Голос был мягким, бархатным, сладким, как патока. Осоро подняла голову. Перед ней стоял Аканэ Ториясу. Его рыжие волосы отливали золотом в солнечном свете, на лице играла та самая, знакомая всем доброжелательная улыбка. Безупречная форма, красная повязка на плече. Идеальный секретарь. Безобидный, миловидный парень.       Она не увидела, как его левая рука была заведена за спину, сжимая маленький, но емкий перцовый баллончик. Не уловила того, что учуяло животное — ледяного, хищного запаха опасности, исходившего от этого улыбчивого юноши.       Она видела только овцу. И, к своему несчастью, совершенно не подозревала, что овца эта была лишь шкурой, под которой скрывался голодный волк, уже готовившийся вонзить клыки ей в глотку.