////
31 октября 2025 г., 13:09
иду по снегу, он хрустит,
а, может, мои кости -
я так замёрзла на морозе
Холодно — жуткий, кусачий мороз достаёт даже здесь, даже сквозь одежду и стеклянные стенки, и Финни отчаянно хочет вернуться хотя бы в домик, забраться в постель и закутаться в одеяло, не показывая носа до рассвета. Но нельзя, он обязан продолжать, обязан выстоять, как выстоял в прошлый раз, и голос на том конце провода внушает липкий, первобытный ужас, какой душил его каждую секунду в том проклятом, провонявшем сыростью подвале. И ещё ужаснее осознание, что теперь он не может его видеть, не может предсказать движения, не может как следует врезать по роже — ничего не может, только сдерживать слёзы и гнать мысль, что на самом деле призрак Похитителя где-то рядом, быть может, стоит по ту сторону кабинки и жутко таращится, быть может, жмётся к его спине. я просто хотел взглянуть на тебя Боже, его сейчас стошнит. — Ну что, ты догадался, чего я от тебя хочу? Хриплый, покрытый помехами голос звучит совершенно потусторонне, по-настоящему пугающе, так разительно отличаясь от голосов тех мальчишек — Похититель и при жизни был воплощением всего дерьмового, что бывает в человеке, а после смерти превратился в демона, преследующего Финни неустанно, одержимо, дыша в затылок обещанием мучительной смерти. И самое хреновое то, что это абсурд, Финни всего лишь защищался, всего лишь спасал себя, Похититель начал это, написал первую главу их истории и определил жанр, а Финни расплачиваться. Так чертовски несправедливо, до злых слёз и застрявшего крика «за что», ведь он не виноват, после того, как подвал остался позади, после счастливого спасения и разоблачения всё должно было наладиться, стать лучше прежнего, как обещают дурацкие книжки и фильмы, но лучше не стало, вообще. А теперь всё вернулось, Похититель вернулся, чтобы отомстить, отомстить за то, что Финни не принял послушно свою участь, за то, что боролся и победил, и это отвратительно до скрежета зубов и впившихся в ладонь ногтей. Похититель должен был оставаться тенью в сознании, руками в кошмарах, лицом на страницах газет, но не долбанным мстительным призраком, загнавшим их в снежную ловушку. — Хотя «хочу» — неподходящее слово. Скорее я испытываю… ненасытную жажду. С придыханием, настолько знакомым, что сжимается горло и невозможно вдохнуть. Воспоминания, и без того слишком яркие, набрасываются сворой уличных собак, и Финни словно вернулся назад, словно снова оказался маленьким слабым мальчиком, запертым в подвале наедине с чудовищем — шумное дыхание у уха, трогающие везде горячие руки, целующие влажные губы, гадкие слова, член без презерватива — Финни задыхается. Желудок бунтует, и его выворачивает на пол, тело трясёт, а перед глазами всё расплывается, лишь тихий смех по-прежнему звучит из трубки, или прямо здесь, или в его голове, ему так страшно, так холодно, так мерзко, и рядом никого, только он и Похититель, только они двое, и никто ему не поможет, никто не даст подсказку, никто не опрокинет ублюдка на землю и не выбьет зубы, никто не сделает ничего, потому что никого нет. Потому что он слишком слаб, потому что все драки, все тренировки испарились, потому что он опять не умеет ставить удар, потому что он не привык к виду крови, потому что он не принимает насилие, потому что ему снова тринадцать, а чужие руки расстёгивают его джинсы впервые. — Вижу, ты помнишь. Славно, славно — даже спустя три года ты остаёшься моим мальчиком. Финни жалобно скулит, сгибаясь пополам, и пальцы, держащие телефон, никак не разожмутся, никак не отшвырнут грёбаный кусок пластика в сторону, и он продолжает слушать, и каждое слово, каждый вздох оседает ядом в голове. А затем какая-то сила разгибает его, становится ужасно холодно, будто его засунули под ледяной душ, и края куртки расходятся, и живот обжигает. Финни знает, что это значит, и опускает глаза, ожидая увидеть что-то, но не видит ничего, только свою кофту, ползущую вверх. Он ощущает это, ощущает прикосновением льда пальцы, гладящие живот — одна ладонь поднимается выше, щипая сосок, а вторая опускается вниз, тиская бёдро. — Прекрати… Но Похититель не отвечает, только тихо хмыкает на ухо, а Финни не понимает, что делать, что, чёрт возьми, ему делать, как противостоять призраку, тому, до кого нельзя дотронуться, кого нельзя задушить проводом, кому не заехать локтём по рёбрам, кому не причинить никакой вред. Вселенская несправедливость, грёбаный дисбаланс — Похитительно может его касаться, а Финни его нет. И он снова в чужой власти, вернулся к началу, вот только теперь нет ни Робина, ни Вэнса, ни Брюса, ни других жертв, нет советов и плана, выбираться придётся самому — но что он может, запереться в церкви, повесить на грудь распятие и читать молитвы? Да он даже не верит в Бога — ведь если бы Бог был, то разве позволил бы такому отродью бродить по земле после смерти? — Я скучал по тебе, Финни. А ты по мне? — Пошёл к чёрту. Но получается не настолько жёстко и грозно, как он надеялся, как ему хотелось, и над ухом раздаётся издевательский смешок — а ногу жжёт как от шлепка. — Твой рот стоит занять чем-то другим, раз уж ты умеешь говорить только гадости. Лёд скользит по челюсти, обводит губы и толкается сквозь зубы, и Финни яростно мотает головой, дёргается, наконец отмерев — но тело непослушное, вялое, холод слишком сильный, и если так продолжится, то он может вовсе отключиться. Сколько было историй, когда люди теряли сознание и умирали на морозе, и Похититель, сукин сын, наверняка знает об этом, на это и рассчитывает — заморозить его своими прикосновениями до смерти. Финни не хочет умирать, тем более умирать так. Его швыряют в стену, хватают за волосы и больно прикладывают головой об телефонную коробку, и на миг всё вокруг плывёт — а висок мокрый и тёплый. Трубка повисла на проводе, но Финни по-прежнему слышит тяжёлое дыхание и помехи статики. — На этот раз я тебя не отпущу, на этот раз ты не сбежишь от меня. Запястья чем-то стягивают на спиной, крепко, чересчур крепко, больно, а ладонь смыкается на горле — не убивая, но предупреждая, и холод накрывает всё тело целиком. Похититель прижимается к нему, вжимает его в стенку, а он может только беспомощно дёргаться, ощущая, как начинают стучать зубы. — Отвали от меня. — Нет, Финни — наша история ещё не закончилась. Похититель коленом раздвигает ему ноги, трётся об него, пачкая, покрывая грязью, от которой не отмыться, которую не забыть, и горячие слёзы предательски текут по щекам, как текли каждый раз, когда Похититель спускался не с едой или разговорами — и на секунду проскальзывает жуткая мысль — лучше умереть Края кофты закатываются до шеи, мороз цементирует кости, сердце бешено колотится, кислорода отчаянно не хватает — Финни вертит связанными кистями, которых практически не чувствует, пытается освободиться, но Похититель сильнее, прогрессирует вместе с ним, и всё, что Финни приобрёл за эти три года, стало неважным, несущественным, недостаточным, чтобы помешать лапать его — вжикает щиринка и штаны опускаются до колен. Богу, если он есть, пора бросить мимолётный взгляд в этот лагерь и отправить Похитителя обратно в ад, где ему самое место. Но то ли Бога всё же нет, то ли ему просто наплевать — жадные руки мнут бока, пересчитывают рёбра, перекатывают между пальцев соски и тянут, а ледяной рот вылизывает бёдра, покрывает поцелуями, кусает, и Финни умоляет шепотом прекратить, отпустить, остановиться, но Похититель остаётся глух к его мольбам также, как и Бог. Так омерзительно, так знакомо, будто и не было всех этих лет, будто последний раз Похититель заглядывал в подвал ещё вчера. Ему холодно, и темнота за пределами будки пожирает всё, подбирается ближе, вот-вот настигнет его и проглотит, не оставив ничего, и он исчезнет, и всё наконец закончится — или продолжится на другой странице, и после смерти он застрянет, застрянет вместе с Похитителем, забудет своё имя, свою семью, своё прошлое, самого себя, и только Похититель будет знать его. Финни рыдает, а Похититель смеётся где-то между его бёдер и стягивает с него трусы.
