2.Подражатель

Моя машина. Мой дом. Я. Возвращаясь в Москву, Павлова кипела от ярости. Хотя Лазарев сидел рядом, она даже не смотрела в его сторону; она была слишком сосредоточена на своих эмоциях, пестовала свою злобу, которая становилась всепоглощающей. Она разозлилась еще больше, когда Лазарев подкатил к дому Сперанской в ЖК Сколково. Павлова уставилась на особняк в колониальном стиле — ослепительно-белый, с серыми ставнями. Витая решетка забора огораживала палисадник с идеальным газоном и выложенной гранитными плитами дорожкой. Даже по меркам местного элитного райончика, это был роскошный дом, о котором государственный служащий и мечтать не мог. А между тем, думала она, именно такие государственные служащие, как я, очищают мир от мерзавцев вроде Неклюдова, а потом страдают от нервного срыва. Это она запирала на ночь окна и двери, а по ночам вздрагивала от каждого шороха, в котором ей мерещились шаги призрака. Она боролась с монстрами и страдала от последствий этой борьбы, в то время как здесь, в этом шикарном особняке, жила женщина, которая предлагала этим же монстрам свою дружбу, ходила по судам и добивалась для них оправданий. Это был дом, построенный на костях жертв. Платиновая блондинка, открывшая дверь, была такой же ухоженной, как и ее резиденция; волосы уложены сияющим венцом, а рубашка и брюки от именитого дизайнера безукоризненно отглажены. На вид ей было около сорока, и ее лицо казалось вылепленным из алебастра. Как и в настоящем алебастре, в нем не было тепла. Глаза излучали лишь холодный интеллект. — Сперанская Тамара Владимировна? Я старший следователь московского управления следственного комитета — Павлова Ирина Алексеевна. А это майор ФСБ, следственное управление Лазарев Константин Германович. Женщина сосредоточила свой взгляд на Косте. — Мы встречались с Константином Германовичем. И, очевидно, произвели друг на друга впечатление, причем неблагоприятное, подумала Павлова. Явно не обрадованная визитом, Сперанская механически и без тени улыбки провела их через просторный холл в небольшую гостиную. Белая шелковая обивка дивана эффектно выделялась на фоне каркаса из палисандрового дерева, а восточные ковры в густых красных тонах подчеркивали красоту полов из тика. Павлова слабо разбиралась в искусстве, но даже она поняла, что картины на стенах были оригиналами, причем весьма ценными. Костей становится все больше, машинально отметила она. Они с Лазаревым сели на диван, напротив Сперанской. Им не было предложено ни чая, ни кофе, ни даже воды, и это недвусмысленно указывало на то, что хозяйка не расположена к длительному разговору. Сперанская перешла сразу к делу и обратилась к Павловой: — Вы сказали, это касается Евгения Неклюдова. — Вы переписывались с ним. — Да. Разве это противозаконно? — Каков был характер вашей переписки? — Раз уж вам известно о ней, то, я полагаю, вы читали письма. — Каков был характер вашей переписки? — Павлова невозмутимо повторила вопрос. Сперанская на мгновение уставилась на нее, словно оценивая противника. Она уже поняла, что Ирина противник, и повела себя соответствующим образом, настроившись наоборону. — Для начала я должна задать вам вопрос, Ирина Алексеевна, — парировала Сперанская. — С чего вдруг моя переписка с Неклюдовым заинтересовала следственные органы? — Вам известно, что он бежал из тюрьмы? — Да, конечно. Это передавали в выпуске новостей. И потом, полиция связывалась со мной на предмет того, не пытался ли он искать встречи со мной. Они опрашивали всех, кто переписывался с Евгением. Евгений. Выходит, они называли друг друга по имени. Павлова открыла большой почтовый конверт, который принесла с собой, достала оттуда застегнутый на молнию пластиковый мешок с тремя полароидными снимками и протянула его Сперанской. — Вы посылали эти фотографии Неклюдову? Сперанская едва взглянула на снимки. — Нет. А почему вы спрашиваете? — Вы ведь их даже не разглядели. — В этом нет необходимости. Я никогда не посылала Неклюдову никаких фотографий. — Они были обнаружены в его камере. В конверте с вашим обратным адресом. — Должно быть, он использовал мой конверт для хранения фотографий. — Она вернула снимки Павловой. — А что именно посылали ему вы? — Письма, документы, которые он должен был подписать и вернуть. — Что за документы? — Его школьная характеристика, выписка из педиатрической истории болезни. Мне важна любая информация, которая помогла бы осмыслить его личность. — И сколько раз вы ему писали? — Кажется, четыре-пять раз. — И он ответил? — Да. Я подшила его письма в дело. Можете взять копии. — Он не пытался связаться с вами после побега? — Неужели вы всерьез полагаете, что я бы призналась в этом властям? — Не знаю, Тамара Владимировна. Я не знаю характера ваших отношений с Неклюдовым. — Это была переписка. Никаких отношений не было. — И все-таки вы писали ему. Четыре или пять раз. — Я еще и ездила к нему. Интервью записано на видеопленку, можете взглянуть. — Почему вы решили взять у него интервью? — Ему есть что рассказать. У него есть чему поучиться всем нам. — Например, тому, как кромсать женские тела? — Слова сорвались с губ, прежде чем Павлова успела подумать. Ее горечь устала биться о броню равнодушия этой женщины. Даже не дрогнув, Сперанская ответила: — Как служитель закона вы видите лишь конечный результат: жестокость, насилие — ужасные преступления, которые являются естественным результатом пережитых этими людьми страданий. — А что видите вы? — То, что этому предшествовало. Историю их жизни. — Сейчас вы станете убеждать меня в том, что во всем виновато тяжелое детство. — А что вы знаете о детстве Евгения? Ира почувствовала, как у нее поднялось кровяное давление. У нее не было ни малейшего желания копаться в истоках навязчивых идей Неклюдова. — Его жертвам было наплевать на его детство. Так же, как и мне. — Но вы о нем знаете? — Насколько мне известно, оно было абсолютно нормальным. Во всяком случае гораздо лучше, чем у многих других мужчин, которые не вспарывают женщинам животы. — Нормальным. — Казалось, Сперанская находила это слово забавным. Она перевела взгляд на Лазарева, причем впервые за все время разговора. — Константин Германович, почему бы вам не поделиться с нами своим определением «нормального»? В глазах обоих промелькнула враждебная искорка — эхо давних споров, так до конца и не разрешенных. Но, какие бы эмоции Костя сейчас ни испытывал, это ничуть не отразилось на его интонации. Совершенно спокойно он ответил: — Ирина Алексеевна задает вопросы. Я советую вам отвечать на них, доктор. Павлову удивило, что до сих пор он не взял бразды правления в свои руки. Лазарев всегда казался ей человеком, привыкшим контролировать любую ситуацию, а сегодня он явно уступил ей ведущую роль, а сам предпочел остаться наблюдателем. Она позволила эмоциям внести некоторую сумятицу в разговор. Теперь пришло время продемонстрировать свою силу, а для этого нужно было взять себя в руки, действовать четко и методично. — Когда вы начали переписываться? — продолжила она. Сперанская ответила, причем весьма деловито: — Примерно три месяца назад. — А почему вы решили написать ему? — Минуточку. — Тамара усмехнулась. — У вас неверная информация. Не я была инициатором переписки. — Вы хотите сказать, что это был Неклюдов? — Да. Он первым написал мне. Сообщил, что много слышал о моих работах в области психологии насилия. Он знал, что я неоднократно выступала в суде в качестве свидетеля защиты. — Он хотел нанять вас? — Нет. Он знал, что его приговор не может быть изменен. Во всяком случае в обозримом будущем. Но он думал, что меня может заинтересовать его случай. Так оно и вышло. — Почему? — Вы хотите знать, почему он меня заинтересовал? — Почему вы решили тратить время на переписку с таким, как Неклюдов? — Он как раз тот человек, о котором мне интересно узнать как можно больше. — Его обследовали десятки психиатров. У него нет никаких отклонений. Он абсолютно нормальный, если не считать того, что ему нравится убивать женщин. Связывать их, а потом вспарывать животы. Он заводится от этого. Правда, режет он своих жертв без наркоза. Чтобы они знали и видели, что он с ними делает. — И вы называете его нормальным… — Его нельзя назвать сумасшедшим. Он прекрасно сознавал, что делал, и ему это нравилось. — Так вы полагаете, что он просто родился злодеем? — Так бы я и выразилась, — сказала Павлова. Сперанская устремила на нее взгляд, который, казалось, проникал прямо в душу. Насколько глубоко она видела? Вдруг профессиональные навыки позволили ей заглянуть сквозь маску стражопорядка и увидеть скрывающуюся под ней искалеченную душу? Тамара вдруг резко поднялась. — Почему бы вам не пройти в мой кабинет? — предложила она. — Вам нужно кое-что увидеть. Павлова и Лазарев последовали за ней по коридору; их шаги мягко утопали в винно-красной ковровой дорожке. Комната, в которую она их привела, резко контрастировала с богато декорированной гостиной. Кабинет Сперанской был сугубо деловым: белые стены, книжные полки со специализированной литературой, типовые металлические шкафы с картотекой. Павлова подумала, что, входя в кабинет, сразу настраиваешься на рабочий лад. И казалось, для Сперанской это именно так и было. С мрачной решимостью во взгляде она подошла к своему столу, схватила лежавший на нем конверт с рентгеновскими снимками и поднесла его к проектору, смонтированному на стене. Вставив снимок, она включила аппарат. Вспыхнул экран, и на нем появились контуры человеческого черепа. — Фронтальный вид, — пояснила Сперанская. — Рабочий-строитель, белый мужчина, двадцать восемь лет. Он был законопослушным гражданином, внимательным и добрым мужем, любящим отцом своей шестилетней дочери. Потом на стройке получил черепно-мозговую травму. — Она посмотрела на своих гостей. — Майор Лазарев, вероятно, уже видит ее. А вы, Ирина Алексеевна? Павлова подошла ближе к экрану. Ей не часто доводилось изучать рентгеновские снимки, и она по привычке видела лишь общую картину: свод черепа, полые отверстия глазниц, частокол зубов. — Я поставлю боковой вид, — сказала Сперанская и вставила в аппарат второй снимок. — Теперь видите? Второй снимок показывал череп в профиль. Павлова увидела тончайшую паутину трещин, покрывавшую лобную часть черепа. Она ткнула в нее пальцем. Тамара кивнула. — Он был без сознания, когда его привезли в операционную. Томография показала кровоизлияние с обширной субдуральной гематомой — скопление крови, — которая давила на фронтальные доли мозга. Хирургическим путем кровь откачали, и он пошел на поправку. Или, во всяком случае, так казалось. Он выписался из больницы и вскоре приступил к работе. Но он уже был другим. Все чаще он стал срываться на работе, и в конце концов его уволили. Он начал сексуально домогаться собственной дочери. Потом, после очередного скандала с женой, он так жестоко избил ее, что тело невозможно было узнать. Он бил ее и не мог остановиться. Даже после того, как выбил ей все зубы. И после того, как ее лицо превратилось в лохмотья кожи и фрагменты костей. — Вы хотите сказать, что виновато во всем это? — произнесла Павлова, указывая на трещины в черепе. — Да. — Да перестаньте. — Взгляните на этот снимок. Видите, где прошла трещина? И вспомните, какой участок мозга находится прямо под ней. — Она обернулась и посмотрела на Лазарева. Он невозмутимо встретил ее взгляд и произнес: — Лобные доли. Легкая улыбка пробежала по губам Сперанской. Ей явно доставляло удовольствие сразиться с давним оппонентом. — А какой смысл был в этом снимке? — спросила Ира. — Меня пригласил адвокат обвиняемого и попросил сделать нейропсихиатрическое заключение. Я провела так называемый Психологический тест по сортировке карточек и тест из батареи Холстеда-Рейтана, сделала магниторезонансное сканирование его мозга. И все эти исследования подтвердили один и тот же диагноз: человек получил серьезнейшую травму обеих лобных долей головного мозга. — Но вы же сказали, что он совершенно оправился от травмы. — Так казалось. — И все же он был психически ненормальный или нет? — Даже при сильном повреждении фронтальных долей вы можете спокойно ходить, говорить, выполнять свои ежедневные обязанности. Вы можете побеседовать с тем, кто перенес фронтальную лоботомию, и не заметить никаких отклонений. Но на самом деле мозг серьезно поврежден. — Она опять указала на снимок. — У этого человека так называемый синдром растормаживания. Лобные доли мозга отвечают за предусмотрительность и адекватность поступков. За способность контролировать импульсы. Если доли повреждены, вы становитесь социально опасным. Вы демонстрируете неадекватное поведение, не испытывая при этом ни чувства вины, ни душевной боли. Вы теряете способность контролировать вспышки жестокости. А мы все подвержены таким импульсам, когда нас охватывает ярость и мы готовы ударить. Скажем, кто-то «подрезал» вас на машине, и вам уже хочется протаранить обидчика. Я уверена, что вам знакомы такие чувства, Ирина Алексеевна. Когда от злости хочется кого-то убить. Павлова ничего не ответила, да и что было говорить, если она сознавала правоту Сперанской. — Общество полагает, что акты насилия и жестокости есть проявление зла или порока. Нас уверяют в том, что мы способны контролировать собственное поведение, что каждый из нас волен выбирать, ударить или не ударить другого человека. Но нашими поступками руководит не только мораль. Есть еще и биология. Лобные доли мозга помогаютнам интегрировать мысли и действия, просчитывать их последствия. Не будь такого контроля, мы бы поддавались каждой эмоции. То же самое случилось и с этим человеком.Он утратил способность контролировать собственное поведение. Он испытывал сексуальное влечение к дочери, и он стал ее домогаться. Жена разозлила его, и он забил ее до смерти. Время от времени у каждого из нас появляются порочные мысли, пусть даже мимолетные. Мы видим привлекательного незнакомца, и вот уже нас неудержимо тянет заняться с ним сексом. Это всего лишь мгновение мысли. Но что, если мы уступим ей? Что, если не сможем остановиться? Этот сексуальный импульс может привести к насилию. Или хуже того. — И на этом строилась его защита? «Мой мозг приказал мне сделать это»? Во взгляде Сперанской промелькнуло недовольство. — Синдром растормаживания является официальным неврологическим диагнозом. — Я понимаю, но в суде он принимался в расчет? Последовала ледяная пауза. — Наша судебная система до сих пор оперирует понятиями, принятыми еще в прошлом веке. Неудивительно, что суды игнорируют заключения неврологов. В общем, тот человек обречён на пожизненное заключение без права на амнистию и пересмотр срока отбывания и меры пресения. — Помрачнев, Сперанская вытащила рентгеновские снимки из проектора и убрала их в конверт. — И какое это имеет отношение к Неклюдову? Сперанская подошла к столу, взяла другой конверт и извлекла из него следующую партию рентгеновских снимков. На экране появились новые изображения черепа, фронтальный и боковой виды, но уже меньших размеров. Это был череп ребенка. — Этот мальчик упал, взбираясь на забор, — сказала Тамара. — Упал лицом вниз и ударился головой о мостовую. Взгляните на фронтальный снимок. Видите крохотную трещину, которая тянется вверх над левой бровью? — Вижу, — кивнула Павлова. — А теперь посмотрите на имя пациента. Ира вгляделась в надпись, сделанную по краю снимка, и оцепенела. — Ему тогда было десять лет, — продолжила Сперанская. — Нормальный активный мальчик. По крайней мере так записано в его педиатрической карте и характеристике из начальной школы. Здоровый ребенок, умственное развитие на уровне выше среднего. Хорошо ладил со сверстниками. — Пока не вырос и не начал их убивать. — Да, но почему Евгений стал убивать? — Сперанская вновь обратилась к снимкам. — Эта травма могла быть причиной. — Ну, знаете, я тоже упала с перекладины, когда мне было семь лет. Занималась на домашнем турнике. Сильно ударилась головой. Но я же не режу людей. — И все равно вы охотитесь на них. Так же, как и он. Что ни говори, а вы — профессиональный охотник. Павлова почувствовала, как ее обдало жаром ярости. — Как вы смеете сравнивать меня с ним? — Я и не сравниваю, майор. Но только подумайте, какие чувства вы сейчас испытываете. Вы ведь с радостью ударили бы меня, не так ли? Так что вас останавливает? Что сдерживает? Мораль? Хорошие манеры? Или просто холодная логика, которая подсказывает, какие могут быть последствия? Боязнь того, что вас арестуют? Все эти перечисленные факторы удерживают вас от нападения на меня. И этот мыслительный процесс проходит как раз в лобных долях головного мозга. Благодаря этим нейронам вы способны контролировать свои деструктивные импульсы. — Сперанская сделала паузу. И многозначительно добавила: — Хотя и не всегда. Последняя фраза, словно отравленная стрела, достигла своей цели, впившись в болевую точку. Всего лишь год назад, во время расследования дела Потрошителя, Павлова совершила ужасную ошибку, которая останется в памяти вечным позором: в азарте погони она выстрелила и убила невооруженного человека. Сейчас она взглянула в глаза Сперанской и увидела в них удовлетворение. — Вы сказали, что Неклюдов первым связался с вами, — нарушил молчание Лазарев. — На что он надеялся? На внимание? Сочувствие? — А может, на простое человеческое понимание? — предположила Тамара. — Он просил у вас только этого? — Евгений пытается найти ответы. Он не знает, что заставляет его убивать. Но чувствует, что он не такой, как все. И хочет понять, почему. — Он сам вам об этом сказал? Сперанская подошла к столу и взяла папку. — Здесь его письма. И видеокассета с записью интервью. — Вы ездили в тюрьму? — спросил Костя. — Да. — А чья это была идея? Тамара замялась. — Мы оба посчитали, что это будет полезно. — Но кто первый подал идею встречи? За Сперанскую ответила Павлова: — Конечно, Неклюдов. Разве нет? Это он попросил о встрече. — Возможно, это было его предложение. Но мы оба хотели встретиться. — У вас нет ни малейшей догадки, зачем на самом деле он попросил вас приехать? — спросила Ира. — Мы должны были встретиться. Я не могу оценивать пациента, до тех пор пока не встречусь с ним лицом к лицу. — И, пока вы там сидели лицом к лицу, о чем он думал, как вы считаете? Сперанская усмехнулась: — А вы умеете читать чужие мысли? — О да. Я очень хорошо знаю, что у Потрошителя на уме. — Павлова вновь обрела уверенность, и слова ее звучали холодно, уверенно, безапелляционно. — Он попросил вас приехать, потому что хотел вас изучить. Он это проделывает со всеми женщинами. Улыбается, говорит приятные вещи. Это ведь отмечено в его школьной характеристике, не так ли? «Вежливый юноша», — говорили учителя. Бьюсь об заклад, он и на вас произвел такое впечатление при первой встрече. — Да, он был… — …обыкновенный парень, открытый к сотрудничеству… — Ирина Алексеевна, я не настолько наивна, чтобы считать его абсолютно нормальным человеком. Но он действительно был готов сотрудничать. Его самого беспокоили собственные поступки. Он хотел понять, в чем причины такого его поведения. — И вы сказали ему, что все дело в той давней травме… — Я сказала, что травма была одним из факторов. — Представляю, как он был счастлив это услышать. Получить оправдание своим зверствам! — Я честно поделилась с ним своим мнением. — А знаете, от чего еще он был счастлив? — От чего? — От того, что находился в одной комнате с вами. Вы ведь были с ним наедине? — Мы встречались в комнате для интервью. И там велось постоянное видеонаблюдение. — Но между вами не было никаких барьеров. Ни стеклянного окна, ни плексигласа. — Он ни разу не угрожал мне. — Он мог наклоняться к вам, рассматривать ваши волосы, нюхать вашу кожу. Он очень любит вдыхать женские запахи. Это его заводит. Но больше всего его возбуждает запах страха. Собаки чуют страх, вам это известно? Когда нам страшно, наш организм вырабатывает гормоны, которые улавливают собаки. Неклюдов тоже способен их улавливать. В этом смысле он ничем не отличается от любого зверя, который охотится. Он чует запах страха, запах незащищенности. Это питает его фантазии. И я могу представить, что он воображал, пока сидел с вами в одной комнате. Я видела, к чему приводят такие фантазии. Сперанская попыталась рассмеяться, но смех получился натянутым. — Если вы пытаетесь запугать меня… — У вас длинная шея, Тамара Владимировна. Наверное, такую называют лебединой. Он наверняка обратил на это внимание. Вы ни разу не заметили, как он смотрит на ваше горло? — О, прошу вас… — Разве вы не видели, как скользит его взгляд сверху вниз? Может, вы подумали, что он смотрит на вашу грудь, как это делают другие мужчины. Но только не Неклюдов. Груди его не волнуют. Его влекут шеи. Женское горло для него вроде десерта, в который ему не терпится впиться. Но он оставляет его на потом, когда будет покончено с другими частями тела. Вспыхнув, Сперанская повернулась к Лазареву: — Ваша коллега ведет себя недостойно. — Нет, я так не считаю, — тихо произнес Константин. — Ирина Алексеевна действует в рамках закона. — Она пытается меня запугать. Павлова рассмеялась. — Вы находились в одной комнате с Неклюдовым. Разве это вас не пугало? Сперанская смерила ее ледяным взглядом. — Это было чисто клиническое интервью. — Вы так думали. Но он вкладывал в это совсем другой смысл. — Павлова двинулась к ней, и в ее позе затаилась тихая агрессия, которая не ускользнула от Сперанской. Хотя Тамара была выше и мощнее, она явно проигрывала Павловой в темпераменте и все глубже заливалась краской, пока слова Ира продолжали хлестать ее по щекам. — Вы сказали, он был вежлив, открыт диалогу. Ну, разумеется. Он получил в точности то, что хотел: с ним в комнате оказалась женщина. Причем совсем рядом, и это его возбуждало. Но он умело скрывал свое волнение — в этом он мастак. Ведет совершенно безобидную беседу, хотя думает в этот момент только о том, как бы перерезать вам горло. — Вы выходите за рамки, — оборвала ее Сперанская. — Все еще думаете, что я пытаюсь запугать вас? — А разве это не так? — Я вам сейчас скажу кое-что, от чего вы действительно испугаетесь до смерти: Неклюдов завелся от вас, вы его возбудили. И вот теперь он снова на свободе и вышел на охоту. И знаете что? Он никогда не забывает запах женщины. Сперанская отшатнулась от нее, и в глазах ее наконец промелькнул ужас. Павлова невольно испытала удовлетворение, заметив этот страх. Ей почему-то хотелось, чтобы Тамара ощутила хотя бы привкус того, что ей пришлось испытать год назад. — Привыкайте к страху, — сказала Павлова. — Это вам теперь пригодится. — Я уже работала с такими пациентами, как он, — сказала Сперанская. — Я знаю, когда стоит бояться. — Неклюдов не похож ни на одного из тех, с кем вам доводилось встречаться. Сперанская расхохоталась. К ней вернулась прежняя бравада, подхлестываемая гордостью. — Все они не похожи друг на друга. Все уникальны. И я никогда не отворачиваюсь от них.