2.Подражатель

В сгущающихся сумерках она гнала машину, сосредоточившись взглядом на автостраде, а мыслями — на Лазареве. Куликов дремал на пассажирском сиденье, и она была наедине с собой, со своей яростью. Что еще утаил от нее Костя? — злилась она. Какую информацию припрятывал, наблюдая за тем, как она роет землю в поисках разгадок? С самого начала он опережал ее на несколько шагов. Первым обнаружил мертвого охранника на кладбище. Первым заметил труп Гладилиной на могиле. Первым предложил сделать влажный анализ во время вскрытия Лесиной. Он уже знал, раньше всех знал, что будет обнаружена подвижная сперма. Потому что был знаком с почерком Властелина. Но чего Костя никак не ожидал — так это того, что Властелин найдет сообщника. Вот тогда он и явился ко мне домой. Вот когда у него проснулся реальный интерес ко мне. Потому что у меня была так необходимая ему информация. Я была его проводником в мир Неклюдова. Куликов всхрапнул во сне. Она взглянула на него — по-детски раскрывший во сне рот, он был сама невинность и незащищенность. Ни разу за все время их совместной работы Сергей Куликов не проявлял себя с плохой стороны. Но предательство Лазарева настолько ее потрясло, что сейчас, глядя на Куликова, она задавалась вопросом, не утаивает ли и он что-то. И не вынашивает ли коварные планы. Было около девяти, когда она наконец переступила порог своей квартиры. Как всегда, тщательно заперла все замки, сегодня повинуясь, скорее, не страху, а злости. Последнюю задвижку она вогнала с такой силой, что сама ужаснулась. Потом направилась в спальню, привычно окинула взглядом комнату и проверила шкафы. Жульничество Кости навремя вытеснило мысли о Потрошителе. Она расстегнула кобуру, достала пистолет и сунула его в ящик прикроватной тумбочки, с треском захлопнув его. Обернувшись к зеркалу, она увидела отражение, которое повергло ее в отчаяние. Копна неуложенных волос, затравленный взгляд — лицо женщины, ослепленной чувствами, которая махнулана себя рукой. Телефонный звонок оказался полной неожиданностью. Она бросила взгляд на высветившийся номер абонента и удивилась еще больше: номер неопределён, но приписка гласила, что звонок происходит из Ленинградской области. Телефон продолжал звонить, пока Павлова боролась с эмоциями. Наконец подняв трубку, она холодно ответила: — Павлова. — Кажется, вы пытались дозвониться мне, — сказал Лазарев. Она закрыла глаза. — Так вы в Питере, — произнесла она, и, хотя старалась погасить враждебные нотки, слова прозвучали словно упрек. — Вчера меня срочно отозвали. Мне очень жаль, что нам не удалось поговорить до моего отъезда. — И что бы вы мне сказали? Может, правду для разнообразия? — Вы должны понять, это в высшей степени деликатное дело. — И поэтому вы не сочли нужным рассказать мне про Марту Ушакову? — Это не самое важное для вашего расследования. — Кто вы такой, чтобы решать? Ах да, я совсем забыла! Вы же из всемогущей ФСБ. — Ира, — тихо произнес он. — Я хочу, чтобы вы приехали ко мне. Она опешила от такого неожиданного поворота. — Зачем? — Потому что мы не можем говорить об этом по телефону. — Вы рассчитываете, что я тут же вскочу в примчусь, даже не зная, зачем? — Я бы не стал вас просить, если бы не считал это необходимым. С полковником Хромовым вопрос уже согласован. Вам позвонят. — Постойте. Я все-таки не понимаю… — Вы все поймете, когда приедете. — На линии воцарилась тишина. Она медленно положила трубку и какое-то время стояла, уставившись на телефон, отказываясь верить тому, что услышала. Когда снова раздался звонок, она сразу же схватила трубку. — Павлова Ирина Алексеевна? — спросил женский голос. — Да. — Я по поводу вашей завтрашней поездки в Санкт-Петербург. Я могла бы заказать вам билет на рейс 6521, вылет из Москвы в полдень, прибытие тринадцать тридцать шесть. Вас устраивает? — Секунду. — Павлова схватила ручку и блокнот и записала информацию о полете. — Да, отлично. — И возвращение в Москву в четверг, рейсом 6406, вылет в девять-тридцать утра, прибытие в десять-пятьдесят три. — Я что, остаюсь ночевать? — Так просил майор Лазарев. Мы заказали вам номер в отеле «Зимний». Но если вы предпочитаете другой… — Нет. Мм, меня вполне устраивает. — Завтра в десять утра за вами заедет машина и отвезет вас в аэропорт. В Санкт-Петербурге вас тоже встретят. Всё вышлю вам на электронную почту? Через минуту пришло уведомление на почту. Павлова сидела на кровати, уставившись в аккуратно распечатанное расписание, ошарашенная скоростью, с которой разворачивались события. Сейчас ей как никогда хотелось поговорить с Пастуховым, спросить его совета. Она потянулась к трубке, но передумала. Загадочные фразы Лазарева порядком ее насторожили, и она уже не была уверена в безопасности своей телефонной линии. Она вдруг вспомнила, что забыла совершить традиционный обход квартиры перед сном. Сейчас она остро ощутила необходимость убедиться в надежности своей крепости. Она потянулась к тумбочке и достала пистолет. Потом, как и каждую ночь на протяжении последнего года, побрела по комнатам в поисках монстров. * * * Дорогая Тамара! В своем прошлом письме вы просили рассказать, в какой момент я догадался, что я не такой, как все. Честно говоря, я не уверен в том, что отличаюсь от других. Просто я честнее и больше знаю о себе. И еще я прислушиваюсь к тем примитивным желаниям, что свойственны всем нам. Я уверен, что вы тоже слышите их шепот, и запретные образы вспышкой проносятся в вашем сознании, выныривая из мрачных глубин подсознания. Ведь бывает так, что вы идете по лесу и видите яркую необычную птичку, и ваше первое естественное желание — прежде чем подаст голос высокая мораль — поохотиться за ней. Подстрелить. Это инстинкт, заложенный в ДНК. Все мы охотники, закаленные в суровых испытаниях, дарованных природой. В этом смысле я ничем не отличаюсь ни от вас, ни от других, и меня забавляют потуги многочисленных психологов и психиатров, которые все пытаются понять меня, покопаться в моем детстве, как будто в далеком прошлом кроется разгадка моей исключительности. Боюсь, я разочаровал их, потому что такого поворотного момента в моей жизни не было. Более того, я обратил их вопросы к ним самим. Почему онисчитают, что они другие? Ведь их тоже посещают мысли, которых они стыдятся, желания, которые приводят их в ужас, но подавить которые они не в силах. Я наблюдаю за тем, как они отрицают это, и внутренне усмехаюсь. Они лгут мне, так же как лгут самим себе, но я-то вижу неуверенность в их глазах. Мне нравится подталкивать их к краю пропасти, заставлять заглядывать в мрачный мир их фантазий. Единственная разница между мной и ими в том, что я никогда не стыжусь и не боюсь своих фантазий. Но меня классифицируют как душевнобольного. Меня подвергают унизительному психоанализу. Вот почему я рассказываю вещи, которые им втайне хочется слышать, и я знаю, что мои рассказы их завораживают. В течение часа, что длится наше общение, я удовлетворяю их любопытство. Собственно, за этим они и приходят ко мне. Никто, кроме меня, не сможет подбросить дров в топку их фантазий. Никто другой не составит им компанию в прогулке по этой запретной территории. Пока они рисуют мой психологический портрет, я делаю то же самое с ними, мысленно измеряя их кровожадность. Во время наших бесед я неотрывно наблюдаю за их лицами, улавливая малейшие признаки возбуждения. Расширенные зрачки. Изгиб шеи. Румянец на щеках, сбивчивое дыхание. Я рассказываю им про свою поездку в Сан-Джиминьяно, городок, затерявшийся среди холмов Тосканы. Бродя по его улочкам, мимо сувенирных лавок и кафешек, я наткнулся на музей пыток. Если вы там были, то должны знать. Внутри царит полумрак, и это точно передает атмосферу средневековой тюрьмы. Темнота скрывает лица туристов, и им не приходится стыдиться того, что они с таким восторгом пялятся на экспонаты. Один из экспонатов привлекает наибольшее внимание: венецианское устройство, датированное 1600 годом, предназначенное для наказания женщин, согрешивших с сатаной. Сделанное из железа, в форме груши, оно вставляется в вагину несчастной. С каждым поворотом рукоятки груша проникает все глубже, пока не разрывает шейку матки, приводя к фатальному исходу. Вагинальная груша — лишь один из многих древних инструментов, среди которых были и те, что предназначались для раздирания грудей и гениталий во имя праведной церкви, не способной примириться с сексуальной властью женщин. Я, как бы между прочим, описываю эти устройства моим докторам, большинство из которых не бывали в этом музее и стыдливо умалчивают о своем желании там побывать. Но, рассказывая им про зубчатые приспособления для раздирания грудей и калечащие пояса верности, я смотрю им в глаза. Чтобы видеть не только отвращение и ужас, но и скрытое возбуждение, экстаз. О, да, им интересны подробности. * * * Как только самолет коснулся земли, Павлова закрыла папку с подшитыми в ней письмами Евгения Неклюдова и выглянула в иллюминатор. Она увидела низкое серое небо, угрожавшее разлиться дождем, мокрые от пота лица столпившихся рабочих. Похоже, на выходе из самолета ее ожидала парилка, но она не возражала против жары, поскольку откровения Неклюдова обожгли ее ледяным холодом. В автомобиле, который вез ее в отель, она смотрела в тонированные стекла окон, разглядывая город, в котором быда год назад, и в последний раз — на межведомственной конференции в ФСБ города Санкт-Петербург. Тогда она прилетела ночью, и ей представилась возможность полюбоваться многими памятниками и сооружениями в свете иллюминации. Она помнила ту жесткую неделю, когда каждый день устраивались фуршеты, и ей приходилось на равных с мужчинами пить пиво и травить анекдоты. Помнила, как алкоголь, гормоны и чужой город вылились в ночь безудержного секса с коллегой по конференции, полицейским из далёкого Новороссийска, разумеется, женатым. Таким Питер и остался в ее памяти: городом убийств, раскаяния и испачканных простыней. Городом, который лишний раз доказал, что у нее нет иммунитета к соблазнам порока. И можно было сколько угодно твердить, что она не уступит мужчинам, но утром после бессонной ночи любви именно она чувствовала себя слабой и незащищенной. В очереди у стойки администратора в отеле она обратила внимание на стильную блондинку, которая стояла впереди. Безупречная прическа, красные туфли на высоченных шпильках. Женщина, внешность которой вполне соответствовала достойному интерьеру отеля. Павловой вдруг стало стыдно за свои голубые лодочки со сбитыми каблуками. Настоящие туфли следователя, предназначенные для ходьбы и работы. Впрочем, не стоит обращать внимания на такие мелочи. Это я, и я такая, какая есть. А высокие каблуки — помеха для охотников. — Чем могу вам помочь? — обратился к ней клерк. Ира подкатила чемодан к стойке. — Должен быть заказан номер на мое имя. Павлова. — Да, есть такое имя. И вам сообщение от господина Лазарева. Ваше совещание назначено на три-тридцать. — Совещание? Парень оторвал взгляд от экрана компьютера. — Вы о нем не знали? — Теперь знаю. А адрес указан? — Нет. Но в три за вами заедет машина. — Он вручил ей ключ от номера и улыбнулся. — Похоже, для вас все предусмотрено. * * * Небо почернело, и все явственнее ощущалось приближение грозы. Она стояла у входа в отель, подъехал темно-синий «Вольво». Она нагнулась к окошку и увидела, что за рулем сидит Лазарев. Щелкнул центральный замок, и она проскользнула на пассажирское сиденье. Она не ожидала, что увидит его так скоро, и была совершенно не готова к этой встрече. Тем более что он выглядел таким спокойным и уверенным в себе, в то время как она пребывала в некоторой прострации после утреннего перелета. — Ира, добро пожаловать в Санкт-Петербург, — сказал он. — Как добрались? — Хорошо. Мне начинают нравиться автомобили с личным водителем. — А номер в гостинице? — Лучше, чем те, к которым я привыкла. Тень улыбки тронула его губы, и он перевел взгляд на дорогу. — Выходит, все это не слишком мучительно для вас. — А я разве жаловалась? — Судя по вашему виду, вы не особенно счастливы от того, что оказались здесь. — Я была бы вполне счастлива, если бы знала причину, почему я здесь. — Все станет ясно, когда мы доберемся до места. Она посмотрела на названия улиц и догадалась, что они едут на северо-запад, в направлении, прямо противоположном питерскому отделению ФСБ. — Разве нам не в здание, в которое вас отозвали ? — Нет. Нам в пригород. Он хочет встретиться с вами у себя дома. — Кто он? — Покровский. — Лазарев взглянул на нее. — Вы, надеюсь, без оружия? — Мой пистолет до сих пор в чемодане. — Хорошо. Алексей Абрамович не приветствует вооруженных гостей. — Беспокоится за свою безопасность? — Нет, скорее, за душевный покой. Он служил в горячей точке. Больше не хочет видеть оружие. Первые капли дождя упали на ветровое стекло. Она вздохнула. — В этом я с ним солидарна. * * * Кабинет Покровского был обставлен мебелью из темного дерева и кожи. Типично мужской кабинет, с типично мужской коллекцией культовых предметов, отметила Павлова, глядя на развешанные по стенам мечи самураев. Седовласый владелец коллекции приветствовал ее теплым рукопожатием и тихим голосом, но его угольно-черные глаза прожигали насквозь, и она почти физически ощущала, что министр оценивает ее. Она выдержала его взгляд, понимая, что разговор не состоится, если сенатор не будет удовлетворен тем, что увидит. А видел он перед собой женщину, которая прямо смотрела ему в глаза. Женщину, которую мало волновали политические интриги, зато очень волновала правда. — Прошу вас, присаживайтесь, Ирина Алексеевна, — сказал он. — Я знаю, вы только что прилетели из Москвы. Вероятно, вам нужна небольшая передышка. Секретарь внесла поднос с кофе и печеньем. Павлова едва сдерживала нетерпение, дожидаясь, пока на столе расставят чашки с кофе, сливки, сахар. Наконец секретарь вышла, закрыв за собой дверь. Покровский отставил свою чашку, так и не притронувшись к кофе. Теперь, когда с церемониями было покончено, он сосредоточил все свое внимание на гостье. — Я рад, что вы согласились приехать. — Боюсь, у меня не было выбора. Ее прямолинейность вызвала у него улыбку. Хотя Покровский соблюдал все правила хорошего тона в виде рукопожатий и обмена любезностями, она предполагала, что он, как большинство уроженцев Санкт-Петербурга, предпочитает прямой разговор — собственно, как и она. — Тогда перейдем сразу к делу? Павлова тоже отставила свою чашку. — С удовольствием. Лазарев встал и подошел к письменному столу. Он взял пухлую кожаную папку, вернулся с ней к кофейному столику и, достав фотографию, положил перед ней. — Двадцать пятое июня две тысячи девятнадцатого года, — произнес он. Она уставилась на бородатого мужчину, который сидел, привалившись к забрызганной кровью стене. Он был босой, в темных брюках и рваной белой рубашке. На колене примостились фарфоровая чашка и соусник. Она почувствовала, как начинает кружиться голова, когда Костя выложил вторую фотографию. — Пятнадцатое июля того же года. И опять жертвой был мужчина, на этот раз чисто выбритый. Но он тоже умер возле стены, залитой кровью. Между тем Лазарев положил третий снимок, тоже мужчины. Труп был уже распухший, со вздутым животом и следами разложения. — Двенадцатое сентября, — сказал он. — Того же года. Она изумленно смотрела на эту галерею трупов, вот так запросто выложенную на столике вишневого дерева. Документальные кадры зверств на фоне изысканного кофейного сервиза. Лазарев и Покровский молча наблюдали за ней, пока она брала по очереди снимки и вглядывалась в них, пытаясь рассмотреть детали, уникальные для каждого преступления. Но все фотографии были вариациями на одну тему, которую она уже видела разыгранной в домах Лесиных и Гладилиных. Покорный зритель. Побежденный, униженный, вынужденный молча наблюдать за происходящим. — А что с женщинами? — спросила Павлова. — Должны ведь быть женщины. Лазарев кивнул. — Только одну удалось опознать. Жену убитого номер три. Ее труп обнаружили частично зарытым в лесу через неделю после того, как был сделан этот снимок. — Причина смерти? — Удушение. — Посмертное изнасилование? — Из останков была извлечена свежая сперма. Ира глубоко вздохнула и тихо спросила: — А две другие женщины? — В связи с сильным разложением точно идентифицировать трупы не удалось. — Но останки у вас были? — Да. — Почему же вы не могли их идентифицировать? — Потому что мы имели дело не с двумя трупами. Их было гораздо больше. Очень много. Она подняла глаза и поймала на себе пристальный взгляд Константина. Наблюдал ли он за ней все это время, следил ли за ее реакцией? Словно отвечая на ее немой вопрос, он протянул ей три папки. Она раскрыла первую и наткнулась на отчет о результатах вскрытия мужских трупов. Машинально перелистала страницы и остановилась на последней, с заключениями: Причина смерти: обширная кровопотеря в результате резаной раны с полным иссечением левой сонной артерии и левой яремной вены. Властелин, подумала она. Это его почерк. Уже закрывая папку, она пробежала глазами первую страницу и отыскала деталь, которую пропустила, торопясь прочитать заключение. Это было во втором параграфе: вскрытие произведено 16 июля 2019 года, в 22:15, в передвижном госпитале в городе Гьякова, Косово. Она потянулась к двум другим папкам с отчетами, выискивая названия мест проведения вскрытий. Печ, Косово. Джяковица, Косово. — Вскрытия проводились в полевых условиях, — сказал Костя. — Иногда в самых примитивных. В палатках и при свете фонаря. Без водопровода. И столько трупов, что мы не успевали их обрабатывать. — Это было расследование военных преступлений? — спросила она. Он кивнул. — Я был в первой команде ФСБ, оказавшейся на месте в июне. Мы прибыли по просьбе Международного военного трибунала по бывшей Югославии. В той первой миссии нас было шестьдесят пять человек. Нашей задачей было найти и представить доказательства с мест самых масштабных в истории преступлений. В районах массовых погромов мы собрали баллистические улики, эксгумировали и провели вскрытие сотен албанских жертв, а еще несколько сотен трупов просто не смогли обнаружить. И все то время, что мы там находились, убийства продолжались. — Кровная месть, — сказал Покровский. — Что вполне предсказуемо, учитывая специфику этой войны. Да, в принципе, любой войны. Мы оба, — и я, и майор Лазарев — бывшие сотрудники внешней разведки. Я служил в большинстве горячих точек, Лазарев участвовал в операции «Буря в пустыне». Мы видели такое, о чем говорить язык не поворачивается, что всякий раз заставляет задаваться вопросом, чем же мы, люди, отличаемся от животных. Во время войны сербы убивали албанцев, а после войны бойцы албанской народной армии стали убивать мирных сербов. И у тех, и у других руки по локоть в крови. — Мы поначалу так и думали, что убийства совершены на этнической почве, — пояснил Костя, указывая на снимки. — Возмездие после войны. Но в нашу миссию не входило разбираться с послевоенным беззаконием. Мы находились там исключительно по просьбе трибунала, чтобы заниматься сбором доказательств военных преступлений. А не этих. — И все же вы занялись этими убийствами, — заметила Павлова, глядя на фирменный бланк ФСБ, на котором были отпечатаны протоколы вскрытий. — Почему? — Потому что я распознал их характер, — ответил Лазарев. — Это не были убийства на этнической почве. Двое мужчин были албанцами, один — серб. Но у всех было одно общее:они были женаты на молодых женщинах. Красивых женщинах, которые потом оказались похищенными, к тому моменту, когда было совершено третье преступление, я уже знал почерк убийцы и понимал, с кем мы имеем дело. Но эти преступления подпадали под юрисдикцию местных правоохранительных органов, а не трибунала, который пригласил нас туда. — Ну и что было сделано? — спросила она. — Одним словом? Ничего. Никаких арестов, потому что не было ни одного подозреваемого. — Разумеется, какое-то следствие было, — сказал Покровский. — Но вы сами подумайте, майор, какова была ситуация. Тысячи погибших в результате военных действий, захороненных в более чем ста пятидесяти братских могилах. Иностранные миротворческие войска пытаются навести порядок в стране. Вооруженные бандиты, которые рыщут по разрушенным деревням, просто чтобы убивать. И сами гражданские, вынашивающие планы кровной мести. Там была самая настоящая гражданская война, где с оружием в руках выясняли отношения, будь то семейные ссоры или крупные разборки группировок. И любое преступление автоматически квалифицировали как этнический конфликт. Да и как можно было отличить одно убийство от другого? Их было так много. — Для серийного убийцы это был просто рай на земле, — подвел итог Лазарев.