Do it

В Лимбе не было времени, оттенков цветов, запахов или вкусов. Единственным, что имело вес и плотность, оказался всепоглощающий голод, засевший глубоко в груди, в самой сути его божественного естества. Фантомная боль от ампутированной памяти, сосущая пустота, занявшая место чувств. Жажда вернуть то, что утрачено навсегда. Бан Чан стоял, вглядываясь в пролёты лестницы, уходящей в никуда, и не видел ни света вверху, ни соблазнительной тьмы внизу. Любой выбор казался лишь иной формой одного и того же безумного голода. Нужно было сосредоточиться, принять решение, выбрать ступени, уводящие вниз или вверх. Бан Чан закрыл глаза, но не успел сосредоточиться, потому что позади послышались шаги. Совсем некстати. Бан Чан не только услышал их, пусть и очень тихие, но и почувствовал — вибрацию в безвоздушном пространстве, холодок на затылке. Однако не обернулся, продолжая смотреть на призрачное отражение в будто стеклянном полу. Там был он сам, но другой: глаза полнились ужасом, рот кривился в крике. Он когда-то стёр в порошок саму возможность существования смертной версии себя, но пятно у ног, тёмное и пульсирующее, точно живое, никак не хотело исчезнуть. Шаги затихли. Кто-то… Феликс подошёл вплотную, и Бан Чан ощутил исходящий от него холод, не столько физический, сколько способный замораживать душу. По руке Феликса, от запястья и до самого плеча, вилась змея, чешуя отливала тусклым металлом, а в серых глазах светились ярко узкие прорези зрачков. Наверное, если бы в Лимбе вдруг возникли цвета, они наполнились бы жидким золотом или кровавыми отблесками, но сейчас казались слепыми и белыми. — Ведёшь диалог с призраками? — Феликс коснулся его плеча, провёл кончиками пальцев, а потом ладонь сбежала на спину. Прикосновение было одновременно желанным и неприятным, но Бан Чан ничего не сделал — не попытался избежать и не захотел его продлить. — Что даст беседа с тем, кого ты сам уничтожил? Бан Чан не ответил, только сжал кулаки. Под кожей вспыхнули и погасли символы — пламя и вода, земля и воздух. Смешавшись, они способны были породить что-то большое и цельное, но он тонул в сомнениях, и сила рассыпалась, не созидая, не разрушая. — Ты считаешь это выбором? — Феликс усмехнулся, и его взгляд скользнул по лестницам с откровенным презрением. Он коснулся скулы Бан Чана, повёл пальцем вниз, чтобы потом на мгновение коснуться губ. Он прошептал на ухо: — Это ловушка. Там, внизу… они даже не подозревают, что дышат по твоей милости. Что умирают, когда ты хочешь, тоже. Бан Чан наконец вздрогнул, и тёмное пятно у его ног на мгновение стало гуще. — Замолчи, — выдохнул он. — Почему? Боишься вспомнить? — Феликс приблизил своё лицо к его, шёпот губы в губы ощущался как невероятная нежность и одновременно наполнялся ядом. — Голод внутри от того, что ты пытаешься заполнить пустоту, которую сам и создал. Но я знаю рецепт избавления. Не нужно выбирать один из двух путей. Уничтожь саму развилку. Феликс отшатнулся и протянул к Бан Чану ладонь. Над ней поднялась сфера, на мгновение в ней отразились крошечные города, леса и реки, горы и пустыни, а главное — миллионы искорок-жизней. Затем его пальцы сомкнулись в кулак с такой силой и яростью, что Бан Чан ощутил холодок, сбегающий по спине. Мир исчез, не оставив после себя даже пыли. — Сделай это. Разве боги должны оставаться запертыми в Лимбе? Разве не лучше стать творцами нового, в котором не останется места слабости, не окажется никаких мелких и жалких существ? Разве это не станет нашей свободой? Бан Чан посмотрел не на Феликса, а на змею, в её бездушные, наверняка золотые зрачки. В них отражалось то же самое, что он сам чувствовал внутри — всепоглощающая и ненасытная пустота. Нет, это не Феликс говорил с ним. Это темнота, заполнившая его, обрела его голос. — Ты ошибаешься, — Бан Чан сказал это очень тихо, точно сам не верил себе в полной мере. — У меня есть выбор. Например, не слушать тебя. Улыбка Феликса застыла, медленно сменилась отстранённостью и холодностью. Золотые, вероятно, зрачки змеи сузились в две опасные нити. — Очень жаль. — Феликс отступил ещё на шаг. — Но отказ — это тоже выбор. И расплата не заставит себя ждать. Тьма поглотила его, вбирая в себя. — Ты не один здесь. И другие уже сделали свой ход. — Теперь остался только голос. Весь мир — весь Лимб? — на мгновение вздрогнул. Бан Чан резко обернулся. В серой дали, пронизанной хрустальными нитями судеб, одна из них — ярко-зелёная, живая — вспыхнула ослепительным светом и разорвалась пополам. Сынмин. Он сделал выбор? Какой?.. Феликс оставил его в тишине, которая впивалась в уши, и тогда Бан Чан осознал, что тоскует по целостности, по утраченной связи, по тому времени, когда мир казался понятным, не рассыпался, как повреждённая мозаика. Бан Чан медленно поднял голову и посмотрел на лестницу. Свет верхнего пролета теперь стал совсем призрачным и обманчивым, а бархатная тьма нижнего заманивала обещанием окончательного забвения. Феликс был прав; этот выбор — ловушка. Разрушение и созидание навеки переплелись. Выбирая что-то одно, нельзя не выбрать другое. Моргнув, Бан Чан заметил, что снова не один. На перилах, окутанный лёгкой дымкой сидел Хёнджин. Чёрные одежды сливались с тенями, и только бледное и отстранённое лицо словно плавало в полумраке. Он растягивал между пальцами серебристую и переливающуюся, хрупкую нить, но не рвал её. — Он говорил тебе о свободе, — произнёс Хёнджин, поймав его взгляд. — Но свобода, купленная ценой уничтожения, — лишь бегство. Ты хочешь сбежать от самого себя. От того, что сделал. От того, кем стал. Слова Хёнджина впивались в сердце, пронзали, пронизывали. Бан Чан посмотрел на нить в его руках и узнал в ней собственную судьбу. — Ворон-вестник несёт не только неудачу, — продолжал Хёнджин, снова растянув трепещущую нить. — Иногда он предлагает выбор. Остаться здесь, в Лимбе. Наблюдать, как Феликс или другие, подобные ему, разорвут мир на части. Или… Он не договорил. Скользнув взглядом в сторону, он словно тоже увидел, как была разорвана зелёная нить. Где-то в смертном мире рухнуло здание или погасла звезда, умер человек, чья судьба была ей обозначена. Сынмин сделал свой ход, и в ответ пришли последствия. Голод внутри Бан Чана неуютно зашевелился. Он был треснувшим сосудом, из которого собиралось хлынуть наружу всё содержимое. Если там вообще что-то оставалось. — Или? — тихо спросил он. Хёнджин улыбнулся, точно ждал вопроса. Улыбнулся так, будто падение мира уже принял как данность. — Можно попытаться собрать осколки. Не для того, чтобы склеить. Но чтобы перековать. Создать нечто новое… — И тут он оказался рядом, так же близко, как Феликс прежде. Почти коснулся виском виска. Замер плечо в плечо. Никакого соблазна, и в то же время… Бан Чан сосредоточился только на его голосе. — Новое и острое. Опасное. — Пальцы Хёнджина сомкнулись вокруг серебристой нити. — Путь ведёт не вверх и не вниз. Проложи его вперёд. Насквозь. Бан Чан снова закрыл глаза. Под веками, во тьме проступило лицо Феликса, искажённое восторгом разрушения. Сменилось лицом его собственного смертного двойника, которого он стёр из реальности. Проступило пятно на полу — единственное напоминание о совершённом преступлении. Созидание или разрушение… Сделать шаг или остаться на месте? Хёнджин не двигался, всё так же касаясь плечом плеча. — Он рвёт ткань мира, — сказал он, заставив Бан Чана отвлечься от видений. — А ты наблюдаешь. Созерцаешь задумчиво трещины. Боишься, что любое твоё движение их расширит. — А если так? — выдохнул Бан Чан, посмотрев ему в лицо. — Что, если мое «созидание» окажется лишь иной формой уничтожения? Я проходил этот путь. Стёр свою… человечность. Хёнджин медленно повернул голову. Усмехнулся. — Только думаешь, что уничтожил её. Но она здесь. — Он ткнул пальцем ему в грудь. — Феликс прав лишь в одном — голод, который ты чувствуешь, нужно утолить. Но не пожирая миры, а приняв то, что отбросил от себя, обратно. Хотелось возмутиться, сказать, что это невозможно. Невыносимо. Как можно признать, что та тень, от которой Бан Чан избавился ценою невыразимой боли, всё ещё с ним? Внезапно Лимб содрогнулся опять. В этот раз от мощного направленного удара. Где-то в хрустальной дали, в паутине возможностей, вспыхнул и начал расти ослепительный рубиновый мост. Грубый и яркий, он не вписывался в хрупкую геометрию Лимба, ломал её и перекраивал, прокладывая путь через невозможное. Бан Чан узнал, кто осмелился совершить подобное. Чанбин. Не стал выбирать, а решил создать свой путь. — Смотри, — прошептал Хёнджин с интересом и даже предвкушением. — Он не боится ни трещин, ни осколков. Он использует острые грани, чтобы резать и высекать что-то новое и иное. Искушение пронзило как электрический ток. Бан Чан мог присоединиться, но не к Феликсу, конечно, в его стремлении всё уничтожить, а к этой яростной и первозданной силе, ломающей правила. К Чанбину. И всё это вместо того, чтобы подниматься по призрачной лестнице, рискуя оказаться посредине нигде. Он не успел сделать шаг, когда пространство перед ним исказилось. Из тьмы выползла тень. Нет. Тьма сгустилась и обрела форму. — Слишком медлишь, — произнёс Феликс, впрочем, наверное, это был уже не совсем он. Его фигура колебалась, а глаза совершенно изменились, поражая тонким змеиным зрачком. — Пока ты шепчешься с вороньём, другие действуют. Чанбин… станет идеальным проводником для хаоса. С его помощью хлынет в мир настоящая сила, сила, которая растопчет его в порошок. На ладони Феликса вновь возникла сфера — на этот раз в ней мерцало не отражение смертного мира, а Лимба. Серые тона наливались кровавым багрянцем и ядовитой зеленью, заполнялись мутным лиловатым туманом. Прекрасно и ужасающе. — Видишь? — засмеялся он. — Они уже пробуждаются. Сынмин, порвавший нить, дал точку входа. Чанбин дарит направление. Присоединяйся. Мы не уничтожаем мироздание, только перекрасим его в наши цвета. Станем его единственными богами. Тебе не придётся больше голодать. Никогда. Искушение было сильнее, чем боль или страх. Обещание насытить мучительную пустоту внутри словно обращено было не к Бан Чану, а только лишь к голоду в его груди, и тот отозвался на этот призыв, потянулся к Феликсу. Хёнджин коснулся его локтя, но не встал между Бан Чаном и Феликсом, а сделал шаг в сторону, оказавшись на линии, где призрачный свет верхней лестницы встречался с кровавым отсветом от сферы. Сам стал границей, и гранью, и разделителем. Сложил руки на груди. — Ворон несёт весть, — сказал Хёнджин. — Вот только выбор — за тобой. Стану я вестником конца, возвещённого Феликсом, может, вестником начала, которое родится из твоего решения? Скажи мне? Он посмотрел Бан Чану в глаза. Лимб трещал по швам, окрашиваясь в безумные цвета уже не в сфере, а вокруг них. Мост Чанбина пылал вдали. Феликс ждал, его улыбка стала оскалом самой тьмы. Слишком мучительно, слишком больно и всеобъемлюще! Отвернувшись, Бан Чан зацепил взглядом тень под собой. Человечность, человеческая сущность, что-то смертное, что он так хотел стереть… Что значит — принять её в себя?.. Сила человека — не в выборе между созиданием и разрушением. Она соединяет и то, и другое. Чтобы перековать мир, нужен и огонь, и молот, и твёрдая рука. Так, может, в этом и смысл? Бан Чан раскрыл ладони, и на них вспыхнули символы. На этот раз они не боролись друг с другом, пламя и вода сплелись, порождая туман, земля и воздух смешались в бурю. Дикая и неукротимая энергия закипела вместо тянущего голода, не порождённая сомнением. — Нет. — Бан Чан посмотрел не на Феликса, а на Хёнджина. — Я не побегу. И не ввергну мир в хаос. Он поднял руку, и стихии послушно сгустились вокруг пальцев, однако выросла из них не сфера. Длинное и узкое, смертоносное острие, клинок чистой энергии, сотканный из всех четырёх стихий сразу, тускло блеснул. — Я остановлю тебя. — Бан Чан резко развернулся, направив оружие на Феликса. — Но не чтобы сохранить хрупкий смертный мир, а чтобы дать ему шанс стать иным. Змея, опутывающая Феликса, подняла голову, приготовившись к броску. — Попробуй, созидатель. Покажи мне свою силу, — предложил он. Бан Чан бросил Хёнджину: — Какую весть понесёт ворон? Хёнджин всё ещё стоял на грани света и тьмы, на его губах играла загадочная улыбка. — Весть о битве, — ответил он. — И о надежде. Бан Чан шагнул вперёд. Не вверх и не вниз, но насквозь. Навстречу тьме, прикрывшейся лицом старого друга. Сделать это. Переплавить реальность.