Порезы

      Комната Гоши была погружена в полумрак, словно сам воздух здесь был сгустившимся отчаянием. За окном, возможно, виднелись огни города — равнодушные, далекие. Здесь, внутри, царила тишина, настолько плотная, что казалось, можно было услышать, как медленно увядают последние лучи надежды. Единственным звуком было едва слышное, прерывистое дыхание Пятигорска. Его худощавое тело, казавшееся ещё более хрупким в этот момент, сидело на краю кровати. Золотистые кудрявые волосы были растрепаны, словно он только что прошёл через бурю, а бирюзовые глаза, обычно потускневшие, сейчас были пустыми, стеклянными, смотрящими в пустоту, не видя ничего. Натянутая улыбка, которую он так старался поддерживать, исчезла, оставив лишь болезненную, напряженную гримасу.       Вика сидела рядом. Её присутствие было как слабый, тёплый луч света в этой кромешной тьме. Её каштановые волосы мягко обрамляли лицо, а серо-голубые глаза были полны тревоги и безграничного сострадания. Она осторожно положила руку на его плечо, пытаясь хоть как-то вернуть его из бездны, в которую он погружался.       — Гоша... Гошенька, — тихо позвала она, её голос был мягким, нежным, словно она боялась спугнуть его. — Пожалуйста, посмотри на меня.       Но Гоша не реагировал. Его разум был где-то далеко, в лабиринте его собственных комплексов.       "Она здесь. Опять. Зачем? Что она здесь забыла? Видит это всё… видит, какой я. Как я выгляжу. Пустой. С пустыми глазами, которые когда-то были яркими. А теперь… только синяки под глазами. И эта дурацкая улыбка, которую я пытаюсь натянуть, чтобы никто не понял, как мне плохо. Но она же всё видит. Она же видит, как я стараюсь… и как мне не удаётся. Всегда не удаётся. Её рука на моём плече… она такая тёплая. Её пальцы... так нежно. Она пытается. Пытается меня успокоить. Пытается мне сказать, что всё будет хорошо. Но я же знаю. Я знаю, что это ложь. Её поддержка... она как её улыбка. Натянутая. Искусственная. Ей просто жаль меня. Она не может по-настоящему любить такого, как я. Такого уродца. Такого ничтожество. Это же очевидно. Она выше меня. Красивее. У неё всё получается. А я? Я просто... проваливаюсь. С каждым днём всё глубже. И этот провал… он такой притягательный. Он обещает покой. Если бы только... если бы только я мог просто исчезнуть. Просто... раствориться. Чтобы никому не причинять больше боли. Чтобы никто не чувствовал жалости. Особенно она. Моя Вика... которую я только порчу."       — Гош, послушай меня, — продолжала Ставрополь, её голос дрожал, когда она видела его неподвижность. — Я здесь. Я с тобой. Не нужно так. Пожалуйста, не уходи. Ты нужен мне. Ты нужен...       Фраза прервалась судорожным вздохом. Она не могла закончить. Слишком тяжело было произносить эти слова, когда он, казалось, был в другой реальности. Её сердце сжималось от боли, наблюдая за ним. Она знала, как сильно он комплексует, как он видит её поддержку как неискреннюю, но это не мешало ей искренне волноваться. Она действительно боялась его потерять. Боялась, что однажды она не услышит его смеха, не увидит его натянутой улыбки, а лишь найдёт его... Страшно думать.       "Я нужен ей? Нужен? Что я могу ей дать? Боль? Комплексы? Я только торможу её. Она такая яркая, такая светлая. А я... я как чёрная дыра, которая всё поглощает. Она говорит, что волнуется. Конечно, волнуется. Как волнуются о больном животном, которое вот-вот умрёт. Она боится, что я умру? Может быть. Но разве это моя вина? Это же я — причина её волнений. Я — причина её боли. Её “любовь”... я чувствую её. Я чувствую её страх. Но я не могу это принять. Я не могу поверить. Потому что если я поверю, что она меня любит... что она действительно волнуется... это будет ещё больнее, когда я всё испорчу окончательно. Когда она увидит, какой я на самом деле. И тогда она уйдёт. И тогда мне будет ещё хуже. Поэтому лучше пусть она думает, что я просто... сломан. И что она ничего не может сделать. Так легче. Для неё. А для меня..."       — Гошечка, — её голос стал чуть громче, но всё ещё полон мольбы. — Я люблю тебя. Очень сильно люблю. Не делай этого. Пожалуйста.       Гоша медленно повернул голову. Его бирюзовые глаза, потускневшие и безжизненные, наконец, встретились с её серо-голубыми. Он видел в них искренность, тревогу, любовь. Но его собственное восприятие было искажено. Он видел в них жалость. Видел, как ей тяжело его поддерживать. И это лишь усугубляло его чувство никчемности.       — Ты просто... жалеешь меня, — прошептал он, его голос был хриплым и надтреснутым. — Ты хочешь, чтобы я перестал так мучиться. Потому что я... я невыносим.       Он отвернулся снова, его плечи ссутулились.       ""Люблю"? Она говорит: "люблю". Но я же знаю, что это не так. Это самообман. Её самообман. Она пытается себя убедить, что это любовь. А на самом деле... это просто жалость. И ответственность. Она чувствует ответственность за меня. Потому что я рядом. Потому что я всегда рядом, когда ей нужна поддержка. Но я никогда не буду ей нужен по-настоящему. Не смогу дать ей то, что она заслуживает. Я же... урод. Лишний. Вот и вся правда. А её слова... её слова — это просто утешение. Для неё самой. Чтобы она могла спать спокойно. Чтобы она не думала, что я сейчас... сделаю что-то страшное. Но я хочу. Я очень хочу. Потому что это будет конец. Конец этой боли. Конец этим мыслям. Конец этому ничтожеству, которым я стал. И она... она сможет снова улыбаться. Настоящей улыбкой. Без натяжки. И это будет лучше. Лучше для неё."       — Ты даже не представляешь, насколько я... лишний. Недоделанный. Урод. Ненужный. — Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные следы. — Тебе тяжело со мной. Я вижу. Твоя улыбка... она такая же натянутая, как моя.       Вика не выдержала. Слёзы навернулись ей на глаза, её голос сорвался.       — Гоша, это неправда! — воскликнула она. — Я не жалею тебя! Я люблю тебя! Я волнуюсь за тебя так, что сама не своя! Я боюсь тебя потерять! Ты не понимаешь, как мне больно видеть тебя таким!       Её слова, полные отчаяния, повисли в воздухе. Гоша молчал. Он не ответил. Его взгляд остановился на внутренней стороне своего предплечья. Он знал, что у него где-то здесь лежит небольшое, острое лезвие. Он чувствовал его вес в кармане, как будто оно было частью его самого.       "Она плачет. Ну конечно. Я же специально это делаю. Чтобы она плакала. Чтобы показать ей, как я ничтожен. Как я ей не подхожу. Пусть плачет. Пусть понимает. Что я не способен ни на что хорошее. Я — только боль. И она — тоже. А это... это единственное, что я могу сделать. Единственное, что я контролирую. Если я не могу быть хорошим, я могу быть... этим. И тогда всё закончится. Она перестанет волноваться. Она сможет быть счастливой. С кем-то другим. С кем-то, кто её достоин. А я... я просто уйду. В тишину. Туда, где нет боли. Туда, где нет больше комплексов. И она... она увидит. Она увидит, что я хотел как лучше. Что я ушёл, чтобы ей было легче. Это не жалость. Это... освобождение. Для неё."       Медленно, почти механически, Гоша поднял руку. Он не смотрел на Вику, его взгляд был устремлен куда-то в даль, на призрачные воспоминания о счастье, которое он никогда не знал. Его пальцы нащупали лезвие. В этот момент он слышал лишь стук собственного сердца — прерывистый, слабый. И тихий плач Вики, который звучал как далёкая, печальная песня к его последнему действию.       С треском, который казался оглушительным в этой тишине, Гоша сделал резкое движение. Кровь хлынула, горячая и яркая, пропитала его рукав и капнула на пол. Он даже не вскрикнул. Только его бирюзовые глаза, наконец, отвлеклись от пустоты и остановились на кровавом пятне, которое расплывалось на его рукаве.       Крик Вики, полный ужаса и отчаяния, разорвал тишину комнаты. Она видела кровь, видела Гошу, который, казалось, даже не замечал новой боли, его взгляд оставался потухшим. Её полуистеричное состояние, её попытка помочь, обернувшаяся новым ударом, повергли её в настоящий шок.       — Гоша!!! НЕТ!!! — воскликнула она, её голос сорвался. В приступе паники, граничащей с истерикой, она резко вырвала лезвие из его руки. Неуклюже, но с силой, она выхватила его, почувствовав, как острый металл царапает её пальцы. В тот же миг, осознав, что она сама могла причинить ему ещё большую боль, её охватила новая волна страха. — О нет... о, Господи... Гоша... прости... я... я не хотела...       Она бросила лезвие подальше, на пол, и, поддавшись инстинкту, бросилась к аптечке, которую всегда держала под рукой. Её руки дрожали так сильно, что сначала она с трудом смогла открыть коробочку. Она нашла бинты, антисептик, пластыри. Её движения были хаотичными, но направленными на одну цель — остановить кровь, залечить раны.       Она осторожно, но быстро, обрабатывала порезы на его предплечье. Гоша не сопротивлялся. Он был словно в трансе, его тело подчинялось ей, но разум оставался где-то в другом измерении. Каждое её прикосновение, хоть и было наполнено заботой, казалось ему чужим, натянутым, как и всё остальное. Он лишь молча смотрел, как она перебинтовывает его руку, как её пальцы дрожат, как её губы поджаты от напряжения.       С трудом, пересилив его безразличие, ей удалось уговорить его лечь. Она помогла ему снять испачканную кровью одежду, сменила её на чистую, простелила постель. Всё это время она действовала на автомате, заглушая собственный страх и отчаяние мыслью о том, что нужно действовать.       Наконец, Гоша, обессиленный, словно полностью выдохшийся, затих в постели. Его дыхание стало более ровным, но всё ещё прерывистым. Он был похож на сломанную куклу, которую осторожно уложили.       Вика, вся напряженная и напуганная, как будто после долгой и тяжелой битвы, села рядом с ним на край кровати. Она смотрела на его бледное лицо, на растрепанные золотистые волосы, на закрытые веки. Её сердце колотилось где-то в горле.       Дрожащей рукой она осторожно, словно боясь его спугнуть, гладила его по голове. Её пальцы скользили по кудрявым волосам, ощущая их мягкость. Затем она прошлась по его плечам, по спине, словно пытаясь успокоить не только его, но и саму себя.       "Что привело его к такому состоянию? Что заставило его так себя ненавидеть? Я помню его другим. Таким живым, таким смешным. Он шутил, хоть никто и не смеялся. Он улыбался, и эта улыбка была искренней. А теперь... что случилось? Почему он так замкнулся? Почему он считает себя таким ужасным? И его шутки... они стали такими... злыми. Как будто он пытается ранить себя, ранить других. Он видит мою поддержку как натянутую... Как я могу ему доказать? Как я могу показать ему, что это искренне? Что я действительно люблю его, а не жалею? Этот страх... он просто убивает меня. Убивает его. Я так боюсь его потерять. Как я могла... как я могла так испугаться и навредить ему ещё больше? Я такая дура. Бесполезная. Только всё порчу. Но я не могу сдаться. Не могу. Он нужен мне. Он нужен этому миру. Даже если он сам этого не видит. Я должна найти способ. Я должна достучаться до него. Должна вытащить его из этой тьмы."       Её пальцы замерли на его спине. В её глазах читалась смесь любви, страха, боли и отчаяния. Она гладила его, пытаясь найти утешение, пытаясь прогнать ужас, который охватил её. Но в глубине души она знала, что это только начало.