Мелочь

– Мелочь! «...И моё сердце остановилось, моё сердце за-мер-ло». Врезалась спиной в кожаное улыбающееся чучело. Большие руки схватили её за плечи, и она робко взглянула наверх. С убранными в хвостик волосами, с блестящими синими глазами, Данте казался моделью с обложки модного байкерского журнала, если бы такой вообще существовал. – Осторожнее будь. Вергу помогаешь? – Да нет. Пиццу тебе несу. Ах, чёрт, я её уже съела! Удивлённо осмотрела коробку в руках. Плевать, что была та далека от приплющенной, специальной для круглого счастья 30 сантиметров диаметром, – картонка из-под микроволновки. Натурально так удивилась, словно в ней актриса проснулась. Видимо, отец ночью укусил. – Зачем над стариком глумишься? Он ведь от расстройства и кони двинет. Повела плечом, ладони поднялись в капитуляции. Подумав с секунду, Нера сузила глаза и явила соседу великолепное творение в виде собственного языка. Данте ахнул и улыбнулся. – Утро доброе. Мне казалось, ты уже несколько минут как должна была сидеть в машине. Отец брякнул ключами. Как суровый комендант её девичьего сердца. – И тебе доброе. Неру сдуло ветром. Ещё чуть-чуть, и настроение у отца грозило затянуться тучами. Встал он в приподнятом настрое, но кто знает, какая муха его укусит, и всё полетит коню под муди. Снова предложил подвезти её. Коробка – в неё отец планировал упаковать рабочие вещи – встала в багажник. Рядом с пластиковым контейнером, автомобильной аптечкой, у задней стенки покоилась вытянутая коробка, завёрнутая в подарочную упаковку. Девчонка потянула к ней руки – над головой зажужжала дверца, грозящая закрыться. – Последний день? Перчатки, как вторая кожа, идеально сели на ладонь, обхватили длинные пальцы, обрамили крепкие запястья. Бесило или нравилось – она не знала, вернее, знала, но жестоко обманывала себя. – Нет, в понедельник. После чего у меня будет неделя, чтобы организовать переезд и оформиться на новом месте. Пассажирское место открылось, портфель привычно упал на кресло. – Так скоро... Кожаные пальцы задумчиво легли на колючий подбородок, и Данте обратился к девчонке: – Слушай, мелочь, сильно бузить будешь, если мы папку твоего проводим в твой праздник? – А кто сказал, что я собираюсь праздновать дэ-рэ? – Верг, что ты с ней сделал? У человека восемнадцатилетие на носу, а она отмечать не хочет. Это же раз в жизни бывает! – Ага, как и день до, как и день после. Данте хмыкнул, отец со скрытым изумлением взглянул на дочь. – Согласен. Но ты праздник не зажиливай: тем более что к тебе собир... Мужчина икнул – быстрый кулак прилетел в плечо. Маска равнодушия не спасла отца: дочь нахмурилась. Догадка червяком шевельнулась под коркой, но она не стала её озвучивать. Явно, что отец не приведёт в дом левую женщину без фундамента-почвы-плацдарма-эшафота, поэтому оставался только единственный вариант – дед. – Кхм-кхм, ладно. Хорошего дня! Нога перекинулась через сидение, брюки натянулись, обтянули аккуратные полушарья. Как отполированные половинки глобуса, что так и манит коснуться. Кажется, что под пальцем будет не мягко, а твёрдо. Но проверить, увы, не дано. Холодный взгляд – тихий щёлк водительской двери. Она уселась на своё место, пристегнувшись и, конечно же, бросив мимолётный взор на подпрыгнувшую лакированную притягательность. В горле обхватило той самой кожаной перчаткой, и никак было не сглотнуть. В зеркале заднего вида – полузаинтересованный-полусуровый взгляд. – Хочешь завтра съездить на дачу? – Грязь месить? – Назавтра сухо. – Как хочешь. Стрелка на приборе показала направо. Отец надавил на газ. Вздохнул. Нера не сразу поняла, что тихий звук – вздох, долгий, тяжкий, как Танталовы муки. Секунда, две, три. Машина вырулила на улицу, где располагалась школа. – А ты как хочешь? Неужели тебя это интересует? В зеркале – сощуренный, нахмуренный. Она не знала. Понимала, что хочет, чтобы вчерашний разговор за чаем растянулся на всю последующую жизнь. А что ещё? Чтобы отец улыбался. – Я не против. Сдержанный кивок. Вышла из машины, на мгновение задержалась у водительской двери, махнула ладонью и поспешно удалилась, подтянув лямку рюкзака. Ника чиркнула зажигалкой, и кончик сигареты покраснел. Дымок привычной сизостью прикрыл пухловатые потрескавшиеся губы. Нера снова отказалась, пнув камень носком кроссовка. – Ну, почему твой папуля уезжает, а моё чмо остаётся? Жизнь несправедлива. Брюнетка скрестила на груди руки и, мотнув головой, не избавилась от маячащей чёлки. Приятельница внутренне согласна с ней, но изменить происходящее не могла. Увы, ей не дано повлиять на другого человека: ни на отца Ники, ни на собственного родителя. Даже чтобы порадовать подругу, поменять их местами она не могла. – Приходи ко мне ночевать. – А твой согласится? Мне казалось, он строгий чувак. Та выдохнула вишнёво-табачными завитками. Нера вдохнула и сглотнула мысль о пачке, шлёпнувшей по губам. Остатки карманных денег позволяли ей купить бело-красную упаковку. Вот только более не тянуло прикладываться к ядовитым цилиндрам. – Спрошу. Если не разрешит, часа на 2 после занятий можешь залетать всё равно. – Оу, благодетельница. Слушай, если это жалость, то пошла ты. Она фыркнула, и недокуренная сигарета полетела в тёмный газон. Сапоги ударили невысокими каблуками. Не обернулась, не увидела вытянувшийся за спиной средний палец. Ника слишком гордая, чтобы взять и принять помощь, и её уявлённое эго Нера понимала. На переменах приятельница не появлялась за углом: то ли вовсе не выходила, то ли сменила место. И Нера бросила ловить её: захочет обсудить, отыщет, а нет – так нет. Серое, ватное небо нависло над голыми деревьями; того и гляди дождь пойдёт. Пахло сыростью и лежалыми листьями. Асфальт под ногами звучал иначе, чем летом: глуше, мягче, грустнее. Бип. Би-ип! Долгий и настойчивый би-и-ип! – Мелочь! Проснуться смогла, а прийти в себя – нет. Вся улица уже готова ехать со мной, кроме тебя. Улыбка. Конечно, улыбка. И тёмно-красная кожанка, запахивающаяся на сторону, с золотистыми клёпками, с небольшими потёртостями. И грязно-чёрные штаны на широком ремне, и высокие сапоги, видавшие любую погоду многих дорог. И перчатки, чуть поскрипывающие. – Что ж ты всех не отвёз? – У меня есть место только для мелочи. И шлем ей на голову натянул. Она взглянула в его смешливые синие глаза, ощутила быстрые неловкие движения под подбородком, которые сменились тёплыми, неторопливыми. Подушечка игриво тронула её по носу. – Может, перестанешь называть меня «мелочью»? Хмыкнул, остановив затягивание ремешка, и лукаво улыбнулся. Всё в девчонке перевернулось: в животе вдруг стало пусто, свинцово, грудь загорелась, задрожала, пальцы похолодели, а губы запульсировали. Перестань вести себя глупо, Нера! Возьми своё тщедушное создание в руки! А ты чего лыбишься, чёрт? Хватит на меня так влиять! Она сжала челюсти, чтобы не расхохотаться, или не заплакать, или не сморозить ещё какую-нибудь дурь. Покончив с ремнём, Данте положил ладони на хрупкие плечи. – Может, и могу. Но не буду. Уже догадавшись, что ответ будет отрицательным, девчонка покачала головой и хотела отодвинуться, но крепкие руки не позволили. Наклонился – синие глаза влезли чуть ли не во всю прорезь шлема, она заметила пепельно-зелёный край радужки, и светло-голубые лучи, и бледно-изумрудные выемки. Не такие уж они и синие, на самом-то деле. Если можно утонуть в глазах, то в его бурном море она захлебнулась. – Потому что мне нравится. Сердце-птица вреза́лось в ребро, пытаясь его выломать навстречу человеку в кожанке. Горло стянуло, язык прилип к нёбу. Обычно в фильмах на подобных моментах героиня получает желаемое: горячее объятие, сладкий поцелуй и вечную любовь героя. Даже если героиня ничего интересного из себя не представляет, даже если не спасла возлюбленного, она всё равно вознаграждена, всё равно окружена заботой и любовью. А Нера? Может ли она надеяться? Бессмысленно. Может ли хотя бы думать о чём-то подобном? Ни за что. Мы же не в фильме. С хитрой ухмылкой Данте отодвинулся, и смелость, словно воздух, хлынула на девчонку. – А мне – нет. – Мелочь, тебе и не должно нравиться. Но ладно, так и быть, я постараюсь не называть тебя так больше. Его словам и лисьему выражению лица нисколько не верилось. Сощурившись, она кивнула: ничего, оба врут друг другу и не краснеют. Перебросил ногу, и Нера, удерживая взгляд от приковывающих к себе полушарий, села позади него. – И как Вашему Величеству нравится? Госпожа? Мисс? Красотка? Щёки покраснели. Хорошо, что он этого не увидит. – Тебе на старости лет память отшибло, и ты забыл, как меня зовут? – И за сто миллионов лет не забудешь имя твоё прекрасное – Венера Витальевна. Она ущипнула его в живот, вернее, сделала жалкую попытку: пальцы зацепились за куртку и, как только мотоцикл тронулся, сжались на ней ещё сильней. Кажется, сосед нагло смеялся: плечи его поднимались, а грудь вибрировала. Но спустя минуту ей было плевать: она прижималась к нему, ощущала чужое тепло и слышала скрип пластика о кожу. Хотела как можно большей площадью касаться его. Мотоцикл петлял по осенним улицам, брызгал мелкими лужами на бордюры, шоркал влажной листвой. Не остановился у стадиона, промчав мимо, развернулся, долетел до торгового центра и плавно затормозил на парковке. Спина выпрямилась, и Нера поспешно разжала пальцы – те, задеревенев, не сразу послушались. – Хочешь искупить свою вину? – Какую вину? Верг мне голову оторвёт, если узнает, что я тебя спаиваю. Театрально ужаснулся, пока она соображала, что он в очередной раз отвертелся от её колкости. Ослабив ремешок, стянул с неё шлем. – Надеюсь, госпожу устроит чашка какао вместо бокала вина. Ударить бы его больно-больно по башке, чтобы не выёживался. И не сверкал ровными зубами. И не манил бездонными глазами. И не растапливал сердце шершавыми пальцами. – Госпожа будет несказанно польщена и великодушно простит Вашу оплошность. Он протянул ладонь, избавившись от перчаток. Она схватилась за неё, словно маленькая девчушка, привезённая покушать сладостей и побаловаться в бассейне с мячиками. Перехватив робкие пальцы, он положил их на локоть и накрыл своими, то ли чтобы не сбежала, то ли чтобы согреть. Конечно, она бы никуда не убежала, даже если бы на горизонте вдруг замаячила прямая фигура отца. Востороженная гордость поднималась в ней весёлыми брызгами. Нера, будто взрослая дама, шла под руку с видным мужчиной, ощущала на себе чужие взгляды и слегка завидовала самой себе. Позже она будет неоднократно вспоминать эту минуту, как украдкой смотрела на Данте и его полуулыбку, как осторожно, бесшумно вдыхала его парфюм, чтобы навечно запомнить, как слегка сжимала пальцы на его локте, проверяла, чувствует ли он. Но сейчас девушка была замороженно счастлива: в груди растапливающим комочком вертелась влюблённость, а снаружи выстраивались стены равнодушия. Нельзя. Нельзя. Две дымящиеся чашки – какао без сахара с маршмэллоу и горький кофе без сливок. Он не разбавил эспрессо, обхватив пальцами крохотную посудинку. Белые сладкие подушечки растаяли, как её сдёржанность, и бледная улыбка явилась на девичьих губах. Если было бы можно, она бы пожелала, чтобы эта минута не истекала. Чтобы над кружками витал прозрачный дымок, чтобы в грудину эхом отдавалось сердцебиение, чтобы окружение сливалось до пары голубо-зелёных глаз, небрежно растрёпанных волос и ухмыляющихся губ. Она не думала, но в голову то и дело пробиралось слово «свидание», щекам становилось горячо, а в животе – пусто. – Дед и вправду приедет? Смотрела на светло-коричневые круги в чашке, крохотные радужные пузырики по краям. Знала, что если взглянет на Мистера Вселенская Улыбка, то язык прилипнет к нёбу. – Я тебе этого не говорил. – Ты утром буквально сдал все планы отца и деда. Покачав головой, он цокнул. – Это должен был быть сюрприз. – Да уж. Дед – тот ещё сюрприз. Откуда он в этот раз возвращается, кстати? Гималаи? Анды? Исландские озёра с непроизносимыми названиями? – Какие-то африканские деревни. – Ясно. Значит, буду ждать деревянные маски и зубы на верёвочках. – Звучит недовольно. Что бы ты хотела на день рождения? Она всё же подняла на него глаза, и челюсти сжались, будто подарок – это слишком сокровенная тема. Грудной гром усилился, внутренности дрожали. Она скользнула взглядом по улыбающимся губам, по крутым плечам в коже, по держащим чашку пальцам и постаралась незаметно сглотнуть. То, чего бы она хотела, нельзя озвучивать здесь и сейчас. Возможно, это вообще никогда нельзя будет озвучить. – Да... Не знаю я. Ничего особо. – А если бы тебе и подарили ничего? – Да и ладно. Я же, по сути, это и попросила. – Но тебе было бы обидно, не так ли? Никто не одарил вниманием, никому нет до тебя никакого дела. Ухмыльнулся как-то слишком печально и сделал глоток. Она заметила быстрое, почти мгновенное движение бровями. У него уже было такое, когда он не получал подарков? Или когда он чувствовал себя ненужным? Неужели даже яркие люди, души любой компании, страдают от одиночества? – Да, было бы обидно. – Поэтому никогда не говори «ничего», если ты хочешь всё. Поспешно отпила какао. Сердце неумолимо дёргалось, просило, стенало сделать шаг вперёд и получить «всё». Пальцы дрогнули, и рука тут же скрылась под столом. Она хотела, она желала, она алкала. Но осознавала реальность, жестокую и равнодушную. Открыто, выжидающе он смотрел на неё. Не сказать, что лицо его изменилось, – усохло в эмоциях, стало смахивать на отцовское. Нера путалась в себе, закручивала тугой клубок, встающий колом в горле, протыкала свои желания спицами и отбрасывала их куда подальше. Строго говорила себе: «Фу, нехорошая девчонка! Нельзя так! Брось каку». В носу чесалось, во взгляде мутнело, она боялась лишний раз сморнуть, чтобы не увидеть слёзы на столе. Какого чёрта придумали эти любовные страдания? – Почему ты не женился, «если хочешь всё»? Его задумчивость смягчилась, уголки чуть потянулись вверх, и Данте вновь стал собой. Улыбчивый, беззаботный, не дающий прямого ответа. – Не нашёл такую же замечательную, как моя мелочь. Нечитаемый взгляд. Убить сейчас или потом? Что это ещё за «моя мелочь»? Издевательство чистой воды. – Ох, простите, госпожа. Забыл-забыл. Я тебе сейчас по жопе твоей идеальной берцем так забуду, что сидеть на своём мотоцикле не сможешь. И подпрыгивать тоже. Что это с ним? Или что это с ней? Оба с ума сошли или кто-то один? Сидят напротив, пьют кофе и какао, болтают, как старые приятели, мучающиеся признанием. Кто кого любит и любит ли вовсе? Может, у неё – это желание видеть отцом Данте, а не безэмоционального, закрытого Виталия Сергеевича? Может, это восхищение нетривиальной личностью, тяга к ней, желание подражать? Может, это страх будущего, ужас от скорого расставания с прошлым? Но он-то чего? Сначала отталкивает, теперь заигрывает. Вроде, не весна на дворе, а ведёт себя, как мартовский кот. В кружке остались коричневые следы, с нерастворившимся порошком, с мелкими пузырями. Рот раскрылся, и она услышала свой неразумный голос: – Наверное, не всегда можно ожидать «всё», когда ты этого хочешь. – Обычно так оно и бывает. Нацеливаешься на принцессу, а достаётся – мелочь. В щёки плеснули кипятка, и кожа горела. Нера нахмурилась, опустила ресницы, почесала переносицу, едва-едва улыбнулась. Данте, казалось, наслаждался её реакцией, наивной, простодушной и естественной, сидел, подпёрши подбородок. – Теперь мне ясно, почему ты до сих пор не женился. Ни одна бы не вынесла твой ужасный юмор. – Ауч, принцесса. Почему же «ни одна»? Ты же выносишь. – Данте. Завались. Не удержалась – закатила глаза. Плечи дрогнули в хохоте, и губы разошлись в улыбке. Ладони поднялись в мирном жесте – чистая капитуляция. На обратном пути она не обхватила его за локоть, держалась на целомудренном расстоянии, даже чуть отставала. Его куцый хвостик подрагивал при ходьбе, печально прощаясь. Привычной тяжестью наделся шлем – шершавые пальцы коснулись на пластике похолодевших и тут же отпрянули. Прижалась к широкой спине без чувства, без тепла, без желания. Что-то стопталось или скомкалось за чашками кофе и какао. Будто деревяшка на качелях перевесила другой конец, громко ударившись об землю. Звук эхом разбежался, а что изменилось – непонятно. В пустоте, где ещё секунду назад дребезжало дерево, хлынул поток вопросов и сомнений, страхов и болей. Вихрь кружил её – или это был мотоцикл? – нёс куда-то в неизвестном направлении, постукивал водянистыми коготками по стеклу, шептал, прикладываясь к плечу: «Не чувствуй. Забудь. Замри». И она замирала. На площадке расстались. Горечь неприятным давлением осела на языке – ей влили в глотку настой полыни и заставили держать во веки вечные. Крепкие плечи скрылись за соседней дверью, и в грудную клетку хлынул расплавленный металл, больно, одушающе, смертельно. Чай, учебники, музыка. Строчки плясали, как мебель в сказке-мультике, вяло складывались во вразумительные тексты, туго переписывались. Цифрам отводилась ещё худшая доля: она не понимала, что из чего берётся и куда девается. Час-три-четыре мучений, и математика оставлена на выходные. Коробка заполнена доверху: листы, папки, скрепки, дыроколы, кодексы и Конституция, исписанные блокноты (о, ужас!), ещё больше листов и ещё больше папок. А главное – уложено всё аккуратно, ровно, по линеечке, ведь сейчас вот-вот нагрянет «самый гуманный суд в мире». – Па. Вечность. Она не называла его так целую вечность. Как ощущения, дитя? Словно за мытьём полов вдруг вспомнилось слово, которое глупо пыталась объяснить всем в разговоре. Чуть нахмуренный. Под глазами – тени, в уголках – мелкие-мелкие морщинки. Выжидающий взгляд, но не морозяще-отторгающий. – Расскажи про маму. Она слишком скоро ушла из жизни, когда Нера была совсем крохой. А потому девушка не помнила о ней, даже фантомное тепло ласковых рук чуждо ей. – Зачем? – Хочу понять, почему ты больше не женился. – Дело, прежде всего, во мне, а не в твоей матери. Хорошо, что он не начал рассказывать, какая она была идеальная женщина, что после неё любая другая померкнет на этом прекрасном фоне. – Ну, хорошо. Значит, расскажи о себе. Почему ты не женился повторно? – Потому что не хотел. Так просто? Никаких тебе пафосных тирад, никаких сетований на тяжёлую судьбу отца-одиночки? – И потому что я решил, что мне и тебе так будет легче. – Чтобы я не мешала тебе портить отношения с твоими пассиями? – Всё верно. Едва заметная, лёгкая, как сон в летнюю ночь, улыбка скользнула на его губах. Ямочка углубилась. – Но... Тебе, наверное, скучно. – С тобой не соскучишься. В ответ она улыбнулась. И отпила чаю. Тепло и спокойствие растеклость в груди. Где та боль, что щемила сердце, ещё пару дней назад? Где те слёзы, что лились ручьём? Где те просьбы в никуда, что крутились в голове, что казались бесконечной трясиной мучений? Может, это всё был сон? Но нет, всё реально, всё действительно, как и отцовская улыбка.