Ночь перед казнью

Сырой холод стен, сложенных то ли из из известняка, то ли из дешёвого кирпича, проникал сквозь грубую ткань платья. Сегодня приходил священник, с которым они отказались говорить. Лицемерный старикашка, плюясь проклятиями, сказал, что дарит им белые одежды и надеется, что они хорошо будут смотреться в адском огне. В тусклом свете единственной свечи, подрагивавшей в руках юной Элизы, тени плясали по сводам темницы. Словно призраки многих, кто уже прошёл весь этот путь. Ночь перед казнью. Наверное, в эти предрассветные часы люди отчаиваются, скребут ногтями камни, кричат отречения от своих принципов и молят о прощении. Страшно многим, но не им двоим. Лютера сидела на соломенной подстилке, прислонившись к стене. Её взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас обрёл спокойствие, почти что отрешенность. Рядом, свернувшись калачиком, лежала Элиза, её ученица, сжимая наполовину прогоревшую свечу. Девушке едва исполнилось шестнадцать, и ей бы выйти замуж да жить счастливую жизнь, но она здесь, спасает искру юности от сырости темницы. Пальцы Лютеры, некогда ловко перелистывавшие страницы древних фолиантов, сейчас, казалось, впитали всю тяжесть прошедших дней. Они испачканы самодельными чернилами — крошево камня и кровь из содранной кожи. Её хранилищем информации была Элиза, отдавшая тело для сохранения света в разуме наставницы. Её плечи и грудь под платьем, а теперь и рука, испещрены формулами, картами и непризнанными истинами, недоказанными гипотезами. "Смерть куда лучше, чем заключение" — слишком аккуратные для такого способа письма буквы опоясывают тонкое запястье. Единственный браслет, что когда-либо его украшал. Мысль, их утешение, тихий бунт против несправедливости и призывов покаяться. Несколько лет, проведённые вдали от солнца, пыльных книг и возможности делиться мыслями, были пыткой, медленной и мучительной. Смерть же, пусть и насильственная, станет шансом к побегу. Главное — они встретят её вместе. Лютера провела ладонью по чужим светлым волосам. Коса, которую она сама заплетала в неверном свете заката. На чужой руке уже не осталось места для записи, но все, что должно быть изложено, уже там. — Ты уснула, дитя? — спрашивает она тихим голосом, растворяющимся во тьме и не долетающем до тюремщика. Оно и к лучшему — Лютера видела его похотливые взгляды в сторону ученицы, цветка, распустившегося в темноте. Еретиками не брезгуют в таких случаях. — Нет, госпожа Лютера. Я просто думаю, — Элиза медленно приоткрыла глаза, садясь и прижимая свечу почти к самой груди. — Что же тебя тревожит накануне.. Такого дня? Могу ли я в последний раз что-то тебе разъяснить? — голос Лютеры куда ласковее, чем у священнослужителя, предлагающего прочтение отрывков из Писания. — Звезды, — ответила Элиза, и в её взгляде мелькнул привычный огонёк. — Они, наверное, ждут нас и светят ярче обычного. Жаль, что мы не дорисовали ту схему смещения созвездий. Всего два месяца ведь оставалось.. Лютера лишь улыбнулась, пряча горечь в тенях под впалыми глазами. — Когда нас уведут, смотри на запад. Яркие звезды ещё не успеют пропасть. Они были учёными, или, по крайней мере, старались ими быть в мире, где знание считалось опасным, критика — ересью, а неженатые умные женщины — смертельной заразой общества. Лютера была учителем, священником своей паствы из самых пытливых умов, предпочитающих её лекции воскресным проповедям и покупкам индульгенций впрок. Элиза — её самая способная ученица, чьи вопросы были остры, как клинок, а память фиксировала все до последнего слова и знака на английском, французском и латыни. Их обвинили в подрыве основ веры, распространении еретических идей и, наверное, колдовстве. Они не слышали даже приговор — их просто заперли тут за попытки думать иначе. — Как думаешь, где нас похоронят? — вдруг спросила Элиза с неожиданно лёгкой интонацией. Лютера подняла взгляд в потолок, словно пытаясь сквозь камень разглядеть небеса, но не те, откуда за ними смотрит Бог, а всего лишь оболочку круглой земли. — Наверное, на тюремном кладбище. Точно не рядом с примерными христианами. Элиза тихо рассмеялась, и этот смех, чистый и звонкий, отражался от стен темницы. Как птичьи песни в светлом лесу. Звонче и чувственнее колокольного звона. — Хах, получается, что у нас посмертное заключение? Лютера кивнула, и в её глазах блеснула влага. Скорее слезы радости и нежности, чем печали или страха. — Всегда любила твой позитивный настрой. Они замолчали, услышав, как вдалеке скрипнула дверь, этажом выше отстучали ритм тяжёлые ботинки стражника. За стенами прокричала ночная птица, отмерив ещё один прошедший час. — Знаешь, Лютера, — прошептала Элиза, подвигаясь ближе. — Я не боюсь. Совсем. Тишина и холод были страшны, но там.. Там будет свет. И мы будем вместе. Лютера обняла девушку, прижимая к себе тонкое тело, лёгкие птичьи кости, замерзшую плоть и горячее сердце. — Знаю, Элиза. Мне тоже не страшно. У нас была долгая жизнь, в которой больше смысла, чем в священных книгах и глупых войнах. Этого им не отнять. Она вспомнила дни, когда они часами просиживали в полуподвальной комнате, освещенной лишь тем, что пробивалось в щели под потолком и двумя свечами. Как разбирали рукописи, и Элиза, юная и подвижная, даже не жаловалась. Как загорались глаза, когда она понимала новую концепцию, как загоняла она в тупик Лютеру своими вопросами, заставляя искать знания все активнее. Эти моменты они бы не променяли ни на какие сокровища мира. Если бы только кто-то не продал их изыскания за мешок золота и отпущение грехов... — Они думают, что мы сломлены, — продолжила Лютера. — Что мы отречемся от всего, но нет. Настоящая жизнь закончилась там, среди книг и мыслей, — Элиза прижалась щекой к её плечу, обводя пальцем осыпающиеся с кожи письмена на руке. — Люди ведь узнают правду? Не может же быть, чтобы наши имена навечно были связаны с ложью и еретическим бредом. — Я думаю, что да, — Лютера вновь прикоснулась к светлым волосам. — Знание — все равно что семя. Его можно попытаться затоптать, но оно лишь войдёт в землю и прорастёт со временем. Наши записи остались спрятаны, их найдут, и мы... будем жить снова. Внезапно в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, размеренные. Скрипнул засов. Свет чадящего факета проник внутрь, на мгновение ослепляя. Двое стражников вошли в сырую комнату с суровыми и безразличными лицами. — Ваше время пришло. Поднимайтесь, — произнёс один из них, презрительным взглядом осматривая девушек. Лютера встретила его взгляд с достоинством, поднялась, расправила платье и подала руку Элизе. Ослабевшая девушка встала, смотря на наставницу лишь с тихой решимостью. — Пойдём, — твёрдо сказала Лютера и двинулась вперёд, не дожидаясь грубого тычка от стражника. Она не позволит этим рукам прикасаться к себе или своей ученице. Они покинули камеру, держась за руки. Еретические мысли и чувства. Сырой камень стен остался позади, но холод все ещё разъедал кости изнутри. Лишь бок о бок они согревали друг друга. Тепло общей судьбы и несломленного духа. Инквизиция всегда пытается сломить своих жертв, сделав их не мучениками, а лишь жалкими подобиями людей, молящими о смерти. У неё не всегда хватает на это сил. Свет знаний затмевал факелы и обещанный адский огонь. С петлёй на шее Элиза смотрела на запад, на самую яркую звезду. Вокруг эшафота бушевала толпа. Хлеба и зрелищ им! Солнце взошло в последний раз. Хруст.