Цветы на алтарь

      Ёшики знал, что Хикару остался на горе. Он знал об этом с самого первого дня. Он видел разбитый лоб, обагрённый кровью, видел раскрытые и глядящие в никуда глаза, трогал тело и чувствовал от него холод, заставляющий коченеть.       Ёшики знал, что Хикару умер в тот день. И когда он увидел «Хикару» вновь, то решил оставить всё, как есть. ‎      Создать иллюзию нормальности, будто всё в порядке и идёт своим чередом. Будто он не начал сходить с ума от горя, увидев труп друга. Будто он окончательно не поехал крышей, когда сделал вид, что всё нормально. ‎ ‎      У Ёшики было много времени подумать о том, делает ли он что-то правильно или же, наоборот, плохо.       За всё время успешного самобичевания он не пришёл ни к какому выводу кроме того, что это всё, мягко говоря, ненормально. ‎ ‎      Ёшики сидит перед Хикару, пока тот «проглатывает» арбуз и не знает, что он здесь делает. ‎      Он не знает, почему все ощущается так, словно они оба — Бог, называющийся именем Хикару и он, человек, который это одобряет, — пытаются поддерживать иллюзию, словно все по-старому. ‎ ‎      Ёшики сидит за партой и разглядывает Хикару — он всё такой же непоседливый, но любопытный. Он не понимает урока, но с интересом его слушает.       ‎Внешность та же самая, нутро другое, душа — тем более, если она есть, а чувства Ёшики всё также стоят на своём месте.       ‎Ночью он пытается себя убедить, что всё не так, что он любил старого Хикару, а новый — ошибка, побочный продукт, замена, альтернатива. Но он убеждает и убеждает, а принятие так и не приходит. ‎       ‎Они похожи внешне, но поведение отличается. ‎      Для настоящего Хикару Ёшики был главным среди всех. Для нынешнего Хикару Ёшики является всем, среди других. И Ёшики хотел бы отрицать, что ему это нравится, но не решается.       ‎Прошлый Хикару был тем, кто встречал взгляд Ёшики, когда происходит что-то интересное. Нынешний же тот, кто ищет взгляда. ‎И это вновь эгоизм, но Ёшики это так нравится. ‎      Индо говорит, что уйдёт на гору, и Ёшики так хочет его стукнуть.       ‎«Одумайся, идиот!» — и всё было бы просто, если бы только эти слова возымели эффект, но Хикару стоит на своём, и Цудзинаке это не нравится. ‎Хикару говорит, что это все, потому что он монстр, потому что он может навредить Ёшике и не хочет этого.       Ну разве сам Ёшики не монстр?       Разве он нормален в том, что хочет монополизировать Хикару настолько, насколько это возможно?       Разве не отвратительно то, что он раздражается от мысли о том, что Хикару может выбрать не его?       Разве он не вредит Хикару тем, что постоянно настаивает на своих желаниях, игнорируя желания самого Хикару, убеждая, что он знает, как сделать лучше? ‎      — Я тоже монстр! — говорит Ёшики по колено в морской воде. — И ты не замена.       ‎Нет, этот Хикару не смог бы быть заменой. ‎      Прошлого Хикару нельзя было монополизировать, нельзя было обратить на себя всё его внимание, нельзя было стать главной точкой, центром его огромной Вселенной.       ‎Но этот Хикару позволяет так сделать. Он позволяет заполнить всё пустое пространство собой, он с радостью обращается в последователя Цудзинаки, он с радостью ставит его на алтарь.       И Ёшики нравится предполагать, что этот Хикару сам того желает, а не делает это по незнанию или не умышленно.       ‎— Ты — не замена, — повторяет Ёшики и хватается за рубашку Хикару. ‎Их вера — обоюдоострый меч, который распинает их на одном кресте с разных сторон.       ‎Ёшики очень боялся признать, что он возложил цветы в поклонение на алтарь Хикару ровно тогда, когда увидел на своём столь желанный цветок: «Но ты мне нравишься». ‎      — Ты ещё больший ребенок, чем я, — говорит Хикару, и Ёшики смотрит на своего собственного Христа.       ‎Он не даст Хикару уйти. Не тогда, когда он понял, насколько ненормальны и абсолютны его чувства. Не тогда, когда он почувствовал, насколько слаб и жалок без «Хикару».