Вороны

      — Да ты издеваешься! Хочешь меня добить просто.       Лена махнула рукой и прижала мою голову к своему животу. По волосам шуршали ее пальцы — тонкие, уставшие, с обкусанными ногтями и следами зеленки, что не оттиралась неделю.       — Да нет. Просто приобщаю тебя к хорошей поэзии. Не могу поверить, ты никогда не слышал Старкова…       Я уже не спорил, просто вдыхал запах ее толстовки — стиральный порошок и слабый, едва уловимый шлейф медицинского спирта. Она укуталась в нее, поджав под себя босые ноги. На левой щиколотке темнел синяк, и я легонько погладил его кончиками пальцев.       — Обещаю, тебе понравится. Не слушай текст, слушай голос, ладно? И музыку!       Она озорно хихикнула и легонько оттолкнула меня от себя, поднимаясь с дивана. В углу комнаты на покосившейся подставке стояла ее покоцанная акустика.       Струны бренькнули от невежливого касания. Лена прыгнула на диван, спрятав голые ступни, и кое-как взгромоздила на себя гитару.       — Ну? Иди сюда, будешь учиться искусству. Пока есть время.       От ее задорной улыбки и смешно растрепавшихся светлых прядей на покрасневших щеках мне показалось, что к искусству я уже приобщился давно и оно вот, сидит прямо напротив. Я подобрался поближе, стянул с себя кофту и накрыл ее плечи — окно закрывать было нельзя, а то Лена бы стала ругаться, мол, жарко.       — Не души меня! — Она фыркнула, но кофту оставила. — Смотри, тут всего четыре аккорда…       Высунув язык, она переставляла пальцы, пока я послушно гуглил текст. Положил перед ней телефон и забрался следом на диван, аккуратно примостив голову ей на одно колено, чтобы ненароком не прилетело гитарой.       — Ну, смотри, — деловито начала она. Пальцы, только что ласкавшие мои волосы, теперь с легким усилием зажали лады. — Это — ми минор. Слышишь? Грустный такой.       Гитара издала глухой печальный звук. Я кивнул, прикрыв глаза. Сквозь веки пробивался мягкий свет лампы, а в ушах стоял ровный гул городского вечера за окном. Я мог слушать этот мирный гул вечно.       — А это — до мажор. — Струны прозвенели уже как-то светлее, шире. Лена ткнула меня пальцем в лоб. — Не засыпай там! Учись, тебе говорят.       — Я не сплю, — пробормотал я, уткнувшись носом в ее мягкое бедро. — Я впитываю.       — Впитывай лучше это. Дальше — соль мажор. И потом — си. Вот и вся премудрость. Зато как много можно в эти четыре аккорда поместить!       Она наиграла последовательность медленно, с паузами; аккорды рождались неуверенно, с присвистом задеваемых струн. Но в ее руках даже это косноязычие звучало как музыка. Моя музыка.       — А теперь… слушай, как оно вместе-то.       Ее голос, который в жизни был таким звонким и озорным, вдруг опустился, потемнел, нашел какую-то новую грудную частоту.       — Разорались вороны, разлохматились тучи…       Слова, которые я только что видел на экране телефона мертвым текстом, ожили и поплыли в комнату. Они были не просто грустными. Они были гнетущими — в них копились грязь и отчаяние. Я непроизвольно напрягся.       — До весны осталось полгода…       Я посмотрел на Лену. Она сидела, уставившись в гриф гитары; лицо было серьезным, почти отрешенным. Она всегда погружалась в любой текст, какой бы ни пропевала. Щека у нее подрагивала.       — Оттепель расквашенным рылом сопливит дороги…              — Стоп, — не выдержал я, приподнимаясь. — Что за мрак ты поешь?       — Сиди! — Она толкнула меня коленом обратно, не прерывая игры. — Говорила же — не слушай слова. Слушай… звучание.       — Как скажешь.       Лена продолжила мягко перебирать струны и хрипло выводить унылый мотив. Я разглядывал ее подбородок снизу вверх, чуть кривящиеся губы. Глаза у нее были на мокром месте; слезы придавали хитрый блеск, с которым она всегда смотрела на меня.       В какой-то момент я стал перечислять про себя — коротко, как контрольный список: запах толстовки, речной свет на прядях, вмятина от моих пальцев на ее кофте, след зеленки у ногтя, как она аккуратно глушит струны. Я проговаривал это тихо, без слов, чтобы уместить все на одну полку памяти.       Блуждающий взгляд наткнулся на сумку, брошенную у порога, и я быстро зажмурился, коротко проморгавшись.       — Ты слушаешь?       — Да.       Легкое движение ее бедра под моей головой было таким знакомым, таким родным. Я готов был слушать этот хриплый шепот вечно, если бы он не произносил такие слова.       — До смерти осталось пять лет…       Ее пальцы на секунду замерли. В комнате повисла густая неловкая тишина, словно этой строчки изначально не существовало, но она внезапно высветилась на дублере и пришлось ее незаметно пропеть.       Лена нервно хихикнула.       — Ну, это образно! — выпалила она слишком громко и слишком быстро. — Поэтическое преувеличение, понимаешь?       Но голос дрогнул на слове «понимаешь». И я понял. Понял, что она тоже боится. И от этого у меня внутри все сжалось в холодный тяжелый ком.       — Конечно, образно, — тихо сказал я, просто чтобы что-то сказать.       Она снова заиграла, но ритм сбился, стал нервным. Ее пальцы сильнее вжимались в струны.       — Ветродувы холодным духом душат все, что осталось в душах…       Она пела, глядя прямо на меня. Не с мольбой, а с каким-то странным спокойствием.       — Лен, — позвал я.       Она покачала головой.       — Засохли цветы, износились носки, от любви остались лишь сны…       Экран телефона, который все еще лежал перед ней, потух, затем снова ожил уведомлением. Ее пальцы не дрогнули. Она допела куплет до конца и только тогда опустила руки. Положила гитару рядом.       — Это они? — спросил я.       — Да.       Она потянулась за телефоном, прочитала сообщение:       — Завтра в шесть ноль-ноль на пункте. При себе иметь…       Она не стала заканчивать, просто заблокировала экран.       Я поднялся с ее колен и сел рядом, обнял ее. Она прижалась ко мне вся — и ее холодные босые ноги, и руки, вцепившиеся в мою футболку, и лицо, уткнувшееся мне в плечо. Она не плакала. Она просто тяжело и часто дышала, как будто ей не хватало воздуха.       — Я не хочу, чтобы ты… — начала она и замолчала, сглотнув ком в горле. — Эта песня… она как будто про нас. Про тебя. Про все, что будет. «Рассыпался порох…»       — Ничего не рассыпется, — сказал я, целуя ее висок, шею, мокрые от набежавших слез ресницы. Я говорил это ей, но в первую очередь — самому себе. — Это когда-нибудь закончится — мы встретимся, ты допоешь мне эту дурацкую песню до конца.       Она покачала головой, растирая влагу по моей футболке.       — Доиграй, — тихо сказал я.       Лена посмотрела на меня блестящими глазами. Она только что прочла сообщение, и ее мир рухнул в очередной раз, но я просил ее доиграть. Она не понимала.       — Чего?       — Песню. Доиграй до конца. Я хочу ее услышать всю.       Она медленно, будто во сне, снова подняла гитару. Замерзшими пальцами нащупала лады, сглотнула ком в горле и начала выводить мотив.       — Слушай, — под легкий перебор произнесла она, — ты же знаешь, что я тебя люблю?       Я забрался с ногами на диван, уселся у нее за спиной и, обняв за талию, притянул ее тонкую фигурку к себе. Уткнулся подбородком ей в плечо и молча кивнул.       — Думаю, это главное, да? — шепнула она.       Я кивнул снова.       Она продолжила петь, а я рассматривал ее руки. Эти руки выхаживали, лечили раны, накладывали швы, спасали жизни… Надеюсь, еще много жизней они спасут.       — Жил торопясь, помер спеша, хоронили впопыхах, а душа… здесь, рядом…       Она выводила это «Здесь, рядом…», а я, прижимаясь к ее спине всей грудью, плавно покачивал нас из стороны в сторону. В поэзии я был дуб дубом, но строчку про блуждающую рядом душу понял хорошо.       Она взяла последний аккорд и замолчала. Положила гитару на пол.       — Ладно, — выдохнула она, поворачиваясь ко мне. — Хватит с тебя искусства на сегодня.       — Слушай, — я взял ее за руку, погладил костяшки пальцев, — ты же знаешь…              — Знаю, — перебила меня она, и в ее глазах мелькнула знакомая упрямая искорка, — и ты знаешь. И это главное. Правда, главное?       Я только кивнул.       — То-то. — Она потянулась и выключила свет. — А теперь давай спать. Завтра рано вставать.

***

      Утро встретило нас серым промозглым светом. Автовокзал наполнялся людьми в одинаковой, еще не потрепанной форме. Воздух гудел от приглушенных разговоров, команд и рокота дизельных двигателей. Пахло бензином и тревогой.       Я крепко держал тяжелую сумку, чувствуя, как набухший ремешок врезается мне в ладонь. Лена шла рядом, молчаливая. Она казалась мне такой хрупкой в этом утреннем хаосе.       — До самых дверей? — спросил я, глотая ком в горле.       — Ничего не поделаешь. — Она поправила воротник моей куртки. — Придется.       Мы остановились в стороне от основного потока. Кто-то из контрактников пьяно смеялся, кто-то обнимал плачущую мать. Чей-то командир, сверяясь с планшетом, выкрикивал фамилии. Я вслушивался, не прозвучит ли знакомая.       Я поставил сумку на землю. Лена повернулась ко мне. Лицо у нее было бледным, но спокойным. Только в уголках губ пряталась та самая упрямая складка.       — Ну, все, — выдохнул я.       Она не нашла слов. Просто взяла меня за затылок, притянула к себе и крепко поцеловала. Ее губы дрожали. Потом она мягко отстранилась.       — Мы обязательно увидимся, — сказала она хрипло. — Ты же обещал, что доиграю.       — Обещал, — кивнул я, быстро проводя рукой по ее щеке. И решил не думать, что песню она мне вчера допела до конца.       Я сознательно пробежался в голове по тому, что успел унести с собой: как она поправляла шапку, маленькая складка у века, запах порошка и спирта, скользнувшая прядь, ее ладонь, сжимающая мою, — все положил в ряд и зафиксировал. Это была моя штука: собирать мелочи, чтобы не растерять их в дороге.       За спиной выкрикнули нужное имя, и я вздрогнул, хотя Лена и бровью не повела. Я всматривался в нее, в каждую родную морщинку и черточку. Сегодня она не смеялась и не вела себя задорно, как обычно.       Мы вместе дошли до автобуса; я закинул сумку в багажник. Лена робко потянула меня за рукав и всучила чехол с гитарой — я погрузил ее сверху всех прочих вещей, чтобы не разбили в тряске.       Я смотрел, как ее тонкая фигурка растворяется в толчее у дверей. Автобус тронулся, я сунул руки в карманы куртки; пальцы наткнулись на наушники и телефон. В единственной диктофонной записи, сделанной вчера исподтишка, таилась одна песня, которую, я был уверен, буду переслушивать не единожды.       Я вслепую включил ее, и в ушах проплыл тихий надтреснутый голос.       Разорались вороны, разлохматились тучи…       Автобус медленно разворачивался, подминая под колеса грязный снег. Я стоял, слушая ее пение, и смотрел на уходящую машину.       Лена сидела, прижавшись лбом к оконному стеклу. Камуфляжная форма так несуразно смотрелась на миниатюрной фигурке и нелепо контрастировала с мягкими блондинистыми прядями. Глаза ее были закрыты, а по щеке медленно скатывалась одна-единственная слеза.       Я так и стоял, сжав в кармане кулаки, пока автобус не скрылся за поворотом. В наушниках давно была тишина, а я все не мог оторваться от пустого места на дороге. Ком в горле мешал дышать.       А вороны действительно кричали чересчур громко в то утро.