Ледяная купель

Темная, пропахшая сыростью и воском баня в Александровой слободе. Иван стоит на коленях на жестком полу. Перед ним - огромная дубовая лохань с водой, колотым льдом и плавающими ветками можжевельника. Его тело покрыто синяками от вчерашней близости. Перед ним на грубой ткани — нож Малюты и ветвистая березовая розга. Сам Малюта в одной рубахе стоит спиной царя, держа ковш. - Окаянный аз!, - Иван бьет себя кулаком в грудь, голос срывается в истерике. - Сквернавый! Похабный! Кровь... столько крови на мне, - всхлипывает, слюна течет по бороде. - Омый! Выжги скверну! Малюта зачерпывает ковшом ледяную воду. Голос ровный, глазах — как льдинки: - Очистишься, государь. Господь милостив к кающимся. Он резко выливает воду на голову царя. Иван взвывает от шока. Ледяные струи сбивают дыхание. Он дергается, пытаясь встать, но Малюта железной рукой прижимает его к полу, хватая за волосы. - Не дергайся!, - говорит твердо, точно командуя псом. - Скверна въелась глубоко. Терпи. Берет грубую мочалу, смачивает ее в ледяной воде и с ожесточением трет царскую спину, где видны следы его же вчерашних укусов и царапин. - Вот она, гниль... под кожей! Вижу!, - он водит мочалой по синякам, нажимая так, что выступает кровь. Иван кричит от боли и возбуждения: - А-а-а! Жги! Жги сильнее! Выскреби!, - тело бьется в конвульсиях, но Малюта держит его мертвой хваткой. - Господи, помилуй! Господи... прости..., - но молитва прерывается рыком. - Гришка! Сильнее! Чтоб до кости! Малюта выполняет. Его движения методичны, жестоки. Он трет до крови, до содранной кожи, особенно яростно — в местах, где знает, что Иван чувствителен. Он видит, как царь изгибается от боли, как слезы смешиваются с водой, как его раскаяние переходит в исступление. Наклоняется, губы почти касаются уха царя. Шепот, полный ложного сострадания и яда: - Терпи, Ваня... Ты же сильный. Ты — Грозный. Боль твоя — плата за величие. Он внезапно меняет тактику: рука с мочалой становится почти нежной, скользя по растертой коже. - Вот так... отдайся очищению... Контраст оглушает Ивана. Его рыдания становятся глубже, бесконтрольнее. Он падает вперед, лбом упираясь в мокрый пол. - Гриша... Гришенька... Не бросай... Не оставляй в скверне... Малюта опускается на колени рядом. Берет розгу, окунает ее конец в воду, красную от крови. Тихо, но так, чтобы каждое слово впилось. - Надо до конца... Чтобы ангелы увидели твое усердие. Он проводит мокрой розгой по царской спине, не бьет, а ласкает ею кровавые полосы. - Это кощунство. Видишь? Кровь святая течет... Во искупление, - наклоняется и прикладывается губами к свежей ссадине на лопатке Ивана — не поцелуй, а печать. Жест собственности и осквернения. - Чист... чист теперь, государь, - голос его глумится. Иван вздрагивает от прикосновения губ, от жгучего холода розги. Его безумие достигает пика. Он в ярости вскакивает, опрокидывая лохань. Ледяная вода заливает пол. Шипит, бешено хватая Малюту за горло: - Ты! Ты смеешь?! Над святым ритуалом?! Надо мной?!, - но в глазах лишь отчаяние и мольба. Он не сжимает пальцы. Малюта не сопротивляется. Он смотрит в глаза царю, и в его взгляде — вызов и обещание: - Бей, государь, - выдавливает хрипло. - Проломи голову о пол. Или..., - внезапно обхватывает Ивана за шею, притягивая к себе в грубой пародии на объятие. Он чувствует, как дрожь царя сменяется слабостью, как тот тяжело опирается на него. - Прими это. Как принял ночью. Иван обмякает. Его ярость иссякла, оставив лишь изнеможение и жгучую потребность в этой опоре — в том, кто мучает и спасает. Он судорожно обвивает руками Малюту, пряча лицо на его мокром плече. Малюта стоит, как каменный идол, облепленный своим повелителем. Его руки медленно обвивают дрожащее тело царя — жест одновременно и порабощающий, и дающий ложное утешение. Он смотрит поверх головы Ивана на опрокинутую лохань, на кровь, смешавшуюся с водой и льдом. Его губы трогает едва заметная, ледяная улыбка. Он провел царя через ад ярости и раскаяния — и царь снова у его ног, в вечном долгу за "очищение". - Никуда не уйду, Ваня, - шепчет Малюта в спутанные волосы Ивана. - Покуда ты... грешен. А грешен ты... всегда. Он целует макушку царя — жест, полный абсолютной власти и извращенной близости.