Мир за гранью.

Боль была первым и последним, что он ощутил. Всепоглощающий холод чёрного клинка, пронзивший его грудь, был не просто физической раной. Он был актом аннигиляции. Элиас чувствовал, как его суть, его магия, его самые воспоминания растворяются в ледяном огне небытия. Последним смутным образом перед ним проплыли лица Лиама, Веллы и Алистера, исчезающие в свете портала. Затем наступила тьма. Но тьма не была пустотой. Она была наполнена тишиной. Тишиной, которая была громче любого звука. Она давила на него, проникала в каждую клетку его исчезающего сознания. Он был мёртв. Он должен был быть мёртв. Но его сердце, или то, что от него осталось, упрямо продолжало биться. Медленно. Одно сокращение в час. Потом одно в день. Потом одно в год. Он не знал, сколько времени прошло. В Безмолвном Хоре не было времени. Не было пространства. Был лишь хаос, оставшийся после коллапса «Тени». Руины её пирамиды плавали в серой мгле, обломки зеркальных поверхностей отражали лишь бесконечную пустоту. Он лежал на одном из таких обломков, чёрный клинок всё так же торчал из его груди, сдерживая его окончательное распадение, но и не давая ему ни жить, ни умереть. Первые десятилетия были одним непрерывным кошмаром. Его разум, отрезанный от тела, от чувств, метался в ловушке собственного сознания. Он снова и снова переживал свою жизнь. Уютную кухню родителей. Первый урок на скрипке. Жёлтый вяз на улице. Суровое лицо Алистера. Ярость Лиама. Испуганные глаза Веллы. Боль потери была настолько острой, что он хотел кричать, но не мог издать ни звука. Затем воспоминания начали блёкнуть. Имена стали расплываться. Лица теряли чёткость. Оставались лишь эмоции. Чувство долга. Чувство вины. И всепоглощающая, ужасающая усталость. Он пробыл в этой пустоте целую вечность. Он забыл, что значит быть тёплым. Забыл вкус пищи. Забыл звук собственного голоса. Его тело, подпитываемое остатками его магии и странной энергией чёрного клинка, не старело. Оно находилось в стазисе. Но его разум… его разум медленно угасал. Он перестал думать. Он начал лишь чувствовать и реагировать. Древний холод стал его единственной реальностью. Пустота – его единственным спутником. Сто лет. Он перестал видеть сны. Сто пятьдесят лет. Он забыл, как его зовут. Двести лет. Он перестал чувствовать что-либо, кроме всепроникающей усталости. Он был просто одиноким кусочком материи, дрейфующим в нигде. Именно тогда, в самой глубине этого небытия, заговорил «Тихий Ветер». Меч, всё это время находившийся при нём, молчал. Его собственная песня была подавлена пустотой. Но теперь, когда сознание Элиаса почти угасло, его воля ослабла, магия Элиаса, та самая, что была частью его существа, начала медленно, по крупицам, перетекать в клинок. И клинок, артефакт, обладавший зачатками души, начал бороться. Сначала это был лишь тихий, похожий на комариный писк, звук. Он не доходил до сознания Элиаса. Но он был. Затем гул стал громче. Он вибрировал в костях Элиаса, в его онемевшей плоти. На двухсотпятидесятом году одиночества Элиас впервые за долгую вечность «услышал» что-то. Это был не звук. Это была вибрация. Знакомая вибрация. Его собственный резонанс, отражённый и усиленный «Тихим Ветром». Это не вернуло ему память. Не вернуло личность. Это пробудило инстинкт. Инстинкт жизни. Инстинкт борьбы. Он не думал. Он действовал. Его рука, иссохшая и бледная, медленно поднялась и схватилась за рукоять чёрного клинка. Энергия распада, всё ещё заключённая в нём, обожгла ему ладонь, но он не отпустил. Он потянул. Это заняло годы. Медленное, мучительное выдёргивание лезвия, миллиметр за миллиметром. С каждым сантиметром его собственная магия, его жизненная сила, вырывались на свободу, сталкиваясь с силой небытия. Это была агония, сравнимая с рождением. Когда последний дюйм клинка вышел из его груди, он испарился с шипением. Элиас лежал на спине, глядя в серое, беззвёздное небо Безмолвного Хора. Его грудь была цела, но пустота внутри никуда не делась. Она стала частью него. Он был пуст. Но он был жив. И в этой пустоте осталось лишь одно – воля. Воля к существованию. Воля вернуться. Он поднялся. Его движения были медленными, скованными, как у автомата. Он посмотрел на «Тихий Ветер». Меч гудел, призывая его. Элиас взял его в руку. И начал. Он не искал выхода. Выхода не было. Он не пытался вспомнить заклинания. Он их забыл. Он делал то, что подсказывал ему инстинкт. Он начал бить. Бить клинком по пустоте перед собой. Сначала ничего не происходило. Его удары рассекали лишь серую мглу. Но он не останавливался. День за днём. Год за годом. Его удары становились быстрее, точнее. Он не просто размахивал мечом. Каждое его движение было вплетено в его волю. Он вкладывал в каждый удар всю свою ярость, всю свою боль, всю свою трёхсотлетнюю тоску. Он вкладывал в него холод пустоты, который стал его сутью. Он перестал быть Элиасом Ляо Харистоном. Он стал движением. Стал рефлексом. Стал волей, заключённой в плоти. Его магия, некогда гармоничная и светлая, изменилась. Она впитала в себя холод Безмолвного Хора. Теперь это была не мелодия, а ледяной, режущий ветер. Его резонанс стал оружием не жизни, а отрицания. Отрицания этой тюрьмы. На двухсотдевяностом году его удар, наконец, оставил шрам. Тонкую, чёрную трещину в серой пелене реальности. Она тут же затянулась. Но он увидел это. И это придало ему сил. Он бил в одно и то же место. Снова и снова. Трещина появлялась и снова исчезала. Но с каждым ударом она становилась чуть больше, чуть стабильнее. Он чувствовал, как по ту сторону есть что-то. Другое. Не эта пустота. На трёхсотом году одиночества он вложил в один-единственный удар всё, что у него осталось. Всю накопленную за три столетия мощь. Всю свою волю. Весь холод своей души. «Тихий Ветер» в его руке вспыхнул не светом, а сконцентрированной тьмой, обрамлённой серебристым сиянием его изначальной магии. Он ударил. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну мироздания. Пространство перед ним не дрогнуло. Оно – разорвалось. Образовался разлом, из которого хлынул шум, свет, тепло и запах – запах пыли, камня и жизни. Запах Академии «Лунный Зов». Без единой мысли, движимый чистейшим инстинктом, Элиас шагнул вперёд. В Зале Портов царило уныние. Прошло три месяца с того дня, как они вернулись из Безмолвного Хора без Элиаса. Три месяца безуспешных попыток найти способ вернуться туда. Алистер, заросший и мрачный, днями и ночами просиживал в архивах. Лиам, его новый топор «Голос Грома» лежал без дела, часами молча сидел в кузнице, уставившись в стену. Велла стала ещё более замкнутой; её дар предвидения не показывал им ничего, кроме тумана, когда дело касалось Элиаса. Именно они втроём были в Зале, когда это случилось. Они проверяли очередную неудачную конфигурацию портала под наблюдением Вейланда. Воздух вдруг сгустился, зарядившись энергией, от которой заложило уши. В центре зала, без всякого предупреждения, пространство вздулось, исторгнув из себя сноп искр и клубящийся морозный туман. И из этого хаоса вышел он. Он был бос, одет в лохмотья того, что когда-то было его мантией и тренировочной формой. Его чёрные волосы, отросшие за три месяца, спадали на плечи, но лицо… его лицо было лицом четырнадцатилетнего юноши. Ни одной морщинки. Ни следа времени. Но глаза… Боги, его глаза. Это были не глаза ребёнка. Это были глаза человека, прожившего тысячу лет. В них плавала серая муть Безмолвного Хора, холодная, бездонная пустота, в которой лишь где-то на дне тлела искра осознания. В его руке он сжимал «Тихий Ветер», и клинок был покрыт инеем. — Элиас? — первым нарушил оглушительную тишину Лиам, его голос дрогнул. Элиас медленно повернул голову в его сторону. Его движения были плавными, неестественными, словно он забыл, как управлять своим телом. Его взгляд скользнул по Лиаму, по Велле, по Алистеру. В его глазах не было узнавания. Лишь холодная, отстранённая оценка угрозы. — Элиас, это мы, — тихо, почти умоляюще, сказала Велла, делая шаг вперёд. При звуке её голоса в его глазах что-то дрогнуло. Серая пелена на мгновение рассеялась, и в них мелькнуло что-то знакомое. Боль. Вопрос. Он медленно поднял свободную руку и потянулся к ним, словно слепой, пытающийся распознать форму. И тогда Артур Вейланд, наблюдавший за этой сценой с леденящим душу ужасом, произнёс, — Три месяца… Безмолвный Хор… Время там течёт иначе. Боги великие… сколько же… Элиас опустил руку. Он повернулся и посмотрел на разлом, зияющий за его спиной. Он всё ещё пульсировал, угрожая разрастись и поглотить Зал. Без всякого усилия, почти с отвращением, Элиас махнул рукой, в которой был зажат «Тихий Ветер». Никакого заклинания. Никакого жеста. Просто воля. Разлом схлопнулся. Исчез. Как будто его никогда и не было. Воздух в Зале с громким хлопком вернулся на своё место. В наступившей тишине Элиас Ляо Харистон, проживший триста лет в аду, посмотрел на своих друзей – таких же молодых, какими он оставил их три месяца назад, – и его губы шевельнулись, издав первый за три столетия звук. Шёпот, полный древнего холода и бесконечной усталости: — Я… вернулся.