Мир за гранью.

Четыре года – достаточный срок, чтобы странность стала нормой, а невозможное —–рутиной. Для Элиаса эти годы стали чередой сюрреалистичных моментов, когда его вечная юность сталкивалась с суровой реальностью отцовства подростка. Он стоял в лазарете Академии, куда только что доставили группу первокурсников, пострадавших от непредсказуемого выброса магии в тренировочном зале. Новый целитель, молодой эльф с серьёзным выражением лица, осматривал его после того, как Элиас лично стабилизировал аномалию. — Вам невероятно повезло, что вы отделались лишь лёгким шоком, — говорил целитель, записывая что-то на планшет. — Такие инциденты опасны даже для опытных Охотников. Вам бы отдохнуть, молодой человек. И предупредить родителей... — Папа! Дверь в палату распахнулась, и внутрь влетел Лянцзинь. В свои четырнадцать он был почти одного роста с Элиасом, его черты приобрели юношескую чёткость, но в серебристо-алых глазах сохранилась детская непосредственность. Он был слегка взъерошен, на щеке красовалась сажа от какого-то эксперимента. — Ты в порядке? Я почувствовал всплеск и... — он замолк, увидели целителя. Эльф смотрел то на Элиаса, то на Лянцзиня, его брови поползли вверх. — Э-э... вы... братья? Элиас, не меняя выражения, вздохнул. Он знал этот взгляд. — Нет. Это мой сын. Лянцзинь. Целитель замер. Его мозг, воспитанный на классической магической генетике, явно отказывался воспринимать информацию. — Но... вы выглядите... практически ровесниками... — У нас в семье хорошие гены, — сухо парировал Элиас, вставая с кушетки. — Сынок, всё в порядке. Просто небольшой сбой в силовых линиях. Лянцзинь, привыкший к такой реакции, лишь покачал головой. — Опять? В прошлый раз, когда ты так говорил, из фонтана пошёл пудинг. Ладно, я пошёл, у нас с тётей Веллой эксперимент по стабилизации фантомных сущностей. Он развернулся и выбежал, оставили целителя в состоянии полной когнитивной диссонанции. Такие сцены стали частью жизни Элиаса. На собраниях Охотников, когда он отдавал приказы ветеранам, те беспрекословно слушались его юного голоса, но когда появлялся Лянцзинь с вопросом вроде «Пап, а что на ужин?», в воздухе повисал лёгкий шок. Приезжие магистры, встречая Элиаса в коридорах, часто принимали его за студента, и их изумлению не было предела, когда «студент» представлял им четырнадцатилетнего сына и начинал обсуждать тонкости межпространственных барьеров. Лянцзинь... Лянцзинь был уникальным созданием. За четырнадцать лет он не просто научился контролировать свою магию – он стал её абсолютным хозяином. Но его истинная сила заключалась не в этом. Его разум работал иначе. Он видел магию не как набор заклинаний, а как живую, дышащую ткань реальности. Он мог чувствовать её «настроение», её боль, её дисгармонию. Однажды вечером он сидел с Элиасом на крыше башни «Омега», наблюдая, как заходят две луны. — Пап, а ты никогда не задумывался, что магия – она как музыка? — тихо спросил он. Элиас, привыкший к нестандартным вопросам сына, покачал головой. — Для меня она всегда была скорее... математикой. Точной наукой. — А для меня – музыкой, — Лянцзинь провёл рукой по воздуху, и за его пальцами потянулись серебристо-алые нити энергии. — Вот смотри. Обычное заклинание щита – это как аккорд. Правильный, но скучный. А можно... — он шевельнул пальцами, и нити зазвучали, сливаясь в сложную, мелодичную гармонию, — ...сделать так. Чтобы он не просто защищал, а... успокаивал. Исцелял душу. Элиас смотрел, как магия оживает под пальцами сына, и чувствовал странную смесь гордости и смирения. Его собственная сила была грубым инструментом, молотом, который мог либо строить, либо крушить. Сила Лянцзиня была кистью художника, способной переписать саму реальность. — Иногда мне страшно, — признался Лянцзинь, глядя на луны. — Не той, что я сделаю что-то не так. А той... что я не смогу объяснить другим, что вижу. Они видят законы. А я вижу... песню. И я не знаю, как научить их её слышать. Элиас положил руку на плечо сына. За эти годы он научился понимать его не как источник хаоса, а как сложную, глубокую личность. — Ты не должен учить их, сынок. Ты должен быть собой. И однажды они сами услышат. Лянцзинь посмотрел на него, и в его глазах светилась благодарность. — Спасибо, папа. За то, что никогда не пытался меня «исправить». В такие моменты Элиас забывал о своей вечной юности, о странных взглядах и недоумении окружающих. Он был просто отцом. И это было самой важной его ролью. Но несмотря на всю глубину их семейной жизни, страсть между ним и Тэнланем не угасла. Напротив, за четырнадцать лет она лишь окрепла, превратившись в постоянный, тлеющий под поверхностью огонь, готовый вспыхнуть в любой подходящий – и не очень – момент. Однажды их застали в старой оружейной, куда Элиас зашёл проверить защитные руны на артефактах. Тэнлань, почувствовав его присутствие, материализовался из теней и прижал его к стене между стеллажами с древними мечами. — Соскучился, — прошептал он, его губы обжигали кожу на шее Элиаса. — Тэнлань, здесь... не место, — попытался возразить Элиас, но его голос дрогнул, когда пальцы Лиса расстегнули его мантию. — Всё во Вселенной – наше место, — возразил Тэнлань, его руки уже скользили под одеждой. — Особенно тёмные углы. Их поцелуй был стремительным и голодным. За годы они научились находить моменты уединения в самом сердце хаотичной жизни Академии. Страсть между ними никогда не утихала – она лишь научилась прорываться сквозь любые преграды. Тэнлань приподнял Элиаса, посадив его на массивный дубовый стол, отодвинув в сторону пару древних фолиантов. Их дыхание сплелось в едином ритме, их магии, как всегда, отозвались друг другу, создавая в воздухе статическое напряжение. Элиас впился пальцами в спину Тэнланя, отвечая на каждый его жест с той же яростью. — Кто-то... может войти... — успел прошептать Элиас между поцелуями. — Пусть попробуют, — в голосе Тэнланя звучала тёмная, собственническая нотка, которая заставляла Элиаса содрогаться от желания. Их соитие было быстрым, яростным, полным немого крика подавленных эмоций. Когда всё закончилось, они стояли, прислонившись друг к другу, их дыхание постепенно выравнивалось. — Нам нужно... выбирать места поукромнее, — проворчал Элиас, поправляя одежду. — Скучно, — Тэнлань лениво провёл языком по его уху. — Гораздо веселее знать, что нас могут поймать в любой момент. Их страсть находила выход в самых неожиданных местах. В тёмном уголке библиотеки за стеллажом с запретными трактатами, на крыше во время ночного дежурства, даже однажды – к ужасу Элиаса и полному восторгу Тэнланя – в кабинете Вейланда, когда директор отлучился на экстренное заседание Совета. — Он ТАК растеряется, если что-то заподозрит, — с наслаждением шептал Тэнлань, прижимая Элиаса к массивному дубовому столу директора. — Его бедный, логичный мозг просто не обработает информацию. — Это не смешно! — шипел в ответ Элиас, но его протест тонул в поцелуе. Для Элиаса эти моменты стали глотком свободы в мире, где он всегда был на виду, всегда под контролем. С Тэнланем он мог позволить себе быть не Призрачным Стратегом, не вечно юным феноменом, а просто человеком, жаждущим любви и страсти. Однажды ночью, когда Лянцзинь гостил у Лиама и Веллы, они устроили настоящий «рейд» по самым неожиданным местам Академии, оставляя за собой след из смятых одежд и тихих, сдавленных стонов. Это была их игра, их способ напомнить друг другу, что помимо родительских обязанностей и войн, есть ещё и они – двое влюблённых, чья страсть не угасла за годы. Возвращаясь под утро в свои покои, Элиас, чувствуя приятную усталость во всём теле, спросил: — И когда, по-твоему, это закончится? Наше... безумие? Тэнлань обнял его за талию и притянул к себе. — Никогда. Потому что я – вечен. А ты – мой. Так что смирись. Нас ждут ещё сотни лет внезапных порывов в самых неподходящих местах. Элиас вздохнул, но в его глазах играли искорки. Мир мог не понимать его вечной юности, мог поражаться его сыну-подростку, когда он сам выглядел на шестнадцать. Но в объятиях Тэнланя он был дома. И никакие странные взгляды не могли отнять у него это чувство. А Лянцзинь, тем временем, проводил свои собственные эксперименты, всё больше понимая свою уникальную природу. И иногда, ловя на себе взгляд отца, полный любви и принятия, он понимал, что его величайшим даром была не магия, а эта семья. Странная, безумная, но его.