О тяге к прекрасному

***

      Хенджин из тех самых: веселых и легких невероятно, кто по итогу обязательно вскроется. А Феликс с радостью впитает всю боль, разделяя чувства пополам. Они бок о бок идут уже семь лет, твердо в статусе «лучшие друзья» заверенные.          Передружба кажется смертным приговором, пока она не коснется тех самых запредельно тонких нитей души. То, чего быть не должно. Но вот уже неумелые поцелуи кажутся необходимыми абсолютно точно, а касания перестают быть случайными. Обретение нужды друг в друге. Изящность тел — грация движений — аккуратность мимики.        В этих моментах, кажется, и заключен смысл унылого жития подростка, обиженного на мир. Может — и себя.       Вполне возможно.    ***          Когда Хенджин к другу приходит после учебного дня, они не садятся есть холодно-разварившийся ремен, не идут перекурить к скрипучему окну, холодя стопы поддувающим сквозняком; не укладываются в постели удобнее, выбирая очередную дораму «для самых сопливых» — может, Хенджину такое и нравится, но Феликс против категорически. Все это пройдено давно.       У них новый этап, вообще-то… Изучение далекого: космоса, орбит, вселенной, что неограниченна плоскими рамками. И в моменты подобные Джинни всей вселенной и является. Такой близкий и до мурашек красивый — вмазаный, да к рукам ластящийся.       Перестань говорить о бессмысленности бытия, ты меня возбуждаешь.       И это не более, чем обязанность. Так нужно, так предначертано. С этим рано или поздно смиряешься, переставая возникать. Такое обсуждению не подлежит — на это дан внегласный положительный ответ.        И, касаясь друг друга приторно-липко, они вновь будут шептаться о чем-то своем. О высоком, запредельном и недостижимом.        Секс - огромная глупость. Для дураков и нижних слоев общества. Это неинтересно, скучно, обыденно. Но приятно — а еще вошло в привычку. Вот так просто гладить-трогать-выцеловывать. Слушать жалобный скулеж, безобразно сминать простынь и любить — нежно-нежно так и тихо совсем. Каждый день, ровно в пол-десятого вечера: пока город еще дышит, пытается шуметь, но постепенно уходит в сон.

***

      В стадию "мы встречаемся" это не перейдет, пожалуй, никогда. Не потому что Ликс скромный, и не из-за того, что Хенджину не с кем подобным поделиться. Просто так не принято.        Любить и быть любимым.        Виновата ли в этом зависть, страх или запудренный мозг — не ясно, но Джинни на этот вопрос определенно крикнул бы: «Херня вопрос, они и виноваты!». Но злое общество прислушиваться не станет. Оно их рвать и метать готово, такую любовь в грязь втаптывая.       — Ликси, я так хочу обнять тебя.       — Я тоже, Джинни. Потерпи, пожалуйста, до вечера, а то нас опять не поймут.   

***

      И детское, все же, сердце не выдерживает. Этих мук, страданий и печали. Ведь выть готово от избытка чувств. Это нечто необъятное, как кажется. Несправедливое и сложное. Имеющее миллионы граней и шипов.       Почему? Кто? За что?       Ответа не будет, также, как и справедливости. Также, как и парня. Хенджин лезвием по телу водит, рамки дозволенного ломая. Рассекает кожу, вычерчивая созвездия, что запомнил благодаря тому самому: выводит Лиру — любимое созвездие Ликса. И ведь из его веснушек на правой щеке можно созвездие это собрать — Хенджин сам ни раз показывал, — но тот все блондинистой копной волос прикрывался, да отмахивался, мол, зачем мне на лице на эту Лиру разглядывать, когда можно в небе увидеть.        В общем тянет муки долго неприлично, комок мыслей все больше путая. Но когда среди всех нитей на это сладко-дрожащее «Феликс» вдруг натыкается, к запястью резко переходит, давя посильнее и надеясь, что свой путь в этом измерении закончен.          Феликсу тяга к прекрасному не кажется теперь божьим даром. Любить парня. Порок и не более. И потому Ликси тем же вечером ровно в пол-десятого вечера веревку намыливает, всю вселенную проклиная за несправедливость, глупость и стандарты.       В одной из вселенных им обязательно повезет.