Dark Pierida

Карандашный грифель машинально скользит по пористой бумаге. Серые штрихи очерчивают фаланги пальцев, умело стучащих по черно-белым клавишам. Завороженные зрачки ползут выше, к тонким запястьям, обтянутым манжетами белоснежной рубашки с серебристыми запонками. Рваная штриховка выделяет тени в складках рукавов, пока очи все продолжают облизывать изученный до дыр точеный профиль. — Ты че застрял тут, Хенджин?! — доносится с другого конца просторного коридора, откуда, завидев друга, спешит Сынмин с двумя стаканчиками кофе. Блокнот захлопывается и прячется в сумке среди хлама и других тетрадок. Глаза же насильно приходится оторвать от небольшого окошка в двери аудитории, за которым остаются и черно-белые клавиши, и манжеты с запонками, и ангельский профиль. Зардевшиеся уши скрываются за отросшей челкой, а дрожащие пальцы принимают протянутый стаканчик, согреваясь. — Да так, — отмахивается Хенджин, уводя друга в глубь коридора, подальше от этой аудитории, — задумался. Сынмин понимающе кивает, делая первый глоток обжигающего горло тыквенного латте, и лезет в свою сумку, где начинает перебирать листочки и тетради. — Что у нас сейчас? — История музыки. Парень закатывает глаза, бубня себе под нос, что лучше бы прогулял сегодняшний день, а не шлялся по этим коридорам с гитарой наперевес ради неинтересной писанины в тетради, которую потом еще придется заучивать до потери пульса. Хенджин с ним тихо соглашается, отхлебывая кофе, а про себя думает, что ни за что не прогуляет ни один день в музыкальной школе. Особенно вторник и четверг. Придет после университетских пар уставший как собака. Приползет, если одолеет простуда. В любую непогоду, даже если ураган будет сносить крыши с домов — прилетит ко входу школы на своем черном зонтике, как гребаная Мерри Поппинс. И все ради того, чтобы увидеть его. Пианиста, который поселился где-то за ребрами два года назад. У Хенджина той промозглой осенью из-за грузных туч вышло солнце, что согрело его озябшее тело своей лучезарной улыбкой. — Извини, — виновато пробормотало тогда солнце, случайно зарядив Хенджину по плечу дверью. — Не больно? А тот стоял, держась ладонью за ушибленное место, и чуть ли не с открытым ртом смотрел на него. Блондинистые волосы рассыпались мягкими волнами по плечам; яркие веснушки венчали бледные щеки и маленький нос; губы с выраженной галочкой на верхней неловко улыбались; а глубокие кофейные глаза оглаживали чужое плечо. Хенджин едва нашел в себе силы, чтобы коротко мотнуть головой. Все тело прошило сначала ознобом, а потом резко бросило в жар. И он не знал, из-за чего именно: по вине ангельской внешности или низкого, пробирающего до мурашек голоса. — Хорошо, — качнул тот головой и осмотрел парня с макушки до пят. И вот от этого Хенджину стало жуть как неловко. На фоне чужой выглаженной белоснежной рубашки и строгих брюк со стрелкой он почувствовал себя каким-то несуразным, не вписывающимся в стены чопорного учебного заведения: черные рваные джинсы с цепями на шлевках ремня, массивные кроссовки и обтягивающая спортивная футболка с красными надписями, поверх которой небрежно болталась кофта на замке. — Поешь или играешь? — внезапно спросил ангел, отлепив взгляд от его одежды. — Играю… — кое-как выдавил Хенджин, натянув кофту на плечо. — Гитарный класс. Только вот поступил. В этот момент непослушный язык, который то намертво присыхает к небу, то начинает болтать лишнего, захотелось отрезать. Прозвучало так, будто он отчитывался. Но парень ничего странного в его словах не заметил. Лишь хмыкнул себе под нос и обогнул Хенджина, держа путь в следующую аудиторию. — Понятно. Ну, еще увидимся. Хенджин развернулся на пятках, прилипнув зрачками к удаляющейся спине. Тепло, которым пробрала чужая улыбка, тут же начало покидать его тело, возвращая из залитого солнечными лучами парадиза обратно — в холодную, мрачную осень. Он сделал рваный шаг вслед за ним, будто пытаясь удержать расправивший легкие жар. Пытался ухватиться за облизавшие кожу лучи, но они ускользали из его пальцев, отдаляясь вместе с солнцем. — Я!.. — внезапно выкрикнул он, стараясь сделать хоть что-то, лишь бы не погрязнуть в ошметках прилипчивого холода. — Я Хван Хенджин! Он смутился, когда кофейные глаза вновь прикоснулись к нему через плечо. Как же это нелепо. Парень практически ушел, завершив диалог, а Хенджин ему вдогонку имя свое под подошву начищенных ботинок бросил. Но вся эта неловкость вмиг потонула в бушующем океане эмоций и хрупкого зноя, которым одарила его чужая улыбка. — Ли Енбок. Тихо произнесенное имя оглушило и пригвоздило к стене, на которую Хенджин оперся, как только Енбок завернул за угол. Сердце колотилось бешено, будто хотело раздробить ребра на мелкие осколки и выложить ими чужое имя за диафрагмой. Хенджина захлестнуло с головой. С первой встречи, с первого пропущенного удара сердца. Как только он видел Енбока в стенах музыкальной школы, за спиной словно вырастали крылья. В животе что-то трепетно сжималось и порхало, стоило их взглядам пересечься. Ведь Енбок не соврал — виделись. Каждый вторник и четверг на одном и том же этаже возле класса фортепиано. Хенджина к нему тянуло. К тому теплу, что прошивали его глаза и улыбка, хотелось вновь прикоснуться. Только вот смелости больше не находилось — боялся вновь показаться нелепым, так что по своей же глупости оставался в тени и холоде. Енбок, в свою очередь, на контакт с ним тоже не шел. Коротко отвечал на приветствия в коридоре, иногда удостаивал одним лишь кивком, а когда-то и вовсе не замечал его в толпе других музыкантов. Но Хенджину хватало и этого. Сердце из раза в раз начинало трепетать, стоило заметить легкую улыбку, обращенную именно ему в те редкие моменты, когда с чужих губ слетало ласковое «привет». Когда с их знакомства прошел год, Хенджин уже не мог сдерживать все плещущиеся эмоции и чувства внутри и начал выплескивать их в творчество. Рисовал ночами напролет в своем блокноте, причем необязательно самого парня, а какие-то вещи, ассоциирующиеся с ним. И за год этих ассоциаций и сходств набралось достаточно. Пористую бумагу заполняли залитые солнцем цветочные луга, птицы с белоснежными крыльями, созвездия — такие же как на его бледных щеках, веточки хлопка, хрустальные вазы, пенное море… Но иногда эти рисунки, окутанные нежностью, светом и теплом, сменялись чем-то мрачным. Абстрактные линии, грязные цвета, рваные штрихи, кровавые розы… Они отражали состояние Хенджина, когда разлука затягивалась. И тогда, в дни без мимолетных улыбок и теплых глаз в коридоре, он украдкой подходил к аудитории и прилипал взглядом к окошку. За исцарапанным временем стеклом лучами солнца подсвечивалась изящная фигура Енбока. Его пальцы мягко надавливали на нужные клавиши, а сам он полностью отдавался музыке, что ласкала уши Хенджина. Он обычно слегка покачивался с прикрытыми глазами, зная панель фортепиано наизусть, и лишь изредка прерывался, внимая советам преподавателя и не замечая своего безмолвного наблюдателя по ту сторону двери. Рисунки перебрались из дома в музыкалку. Хенджин, практически не отрывая взгляда от парня в извечно белых одеяниях, водил карандашом по блокноту. Срисовывая, как с натурщика. То руки, скользящие по клавишам, то профиль звездного лица, то плечи… А по вечерам, прямо перед сном, дергал струны своей старенькой гитары, сочиняя что-то свое и мысленно посвящая баллады Енбоку. Он понимал, что влюбился. Окончательно и бесповоротно. Осознал это уже через пару месяцев после первой встречи, когда прошерстил весь «Инстаграм» в поисках его аккаунта. Через Сынмина вышел на других ребят из гитарного класса, через них — на вокалистов и, наконец, на пианистов. Вот среди них была одна девчонка, в подписках у которой Хенджин и нашел того, кого искал. Профиль Енбока выглядел так, будто каждое фото было создано для обложки журнала. Многие были сделаны во время игры на фортепиано. Сбоку, фокус на руки, со спины, в анфас, когда солнечные лучи сочились из окон, красиво подсвечивая его белесые волосы. Но были и те, с которых у Хенджина перехватывало дух. На одной парень стоял на лестнице в нежно-голубом костюме и смотрел своими кофейными глазами прямо в камеру. Прямо на Хвана, топя его сердце. На второй же был весь растрепанный, указательными пальцами касался своих щек и ослепительно — убийственно для Хенджина — улыбался. От каждой фотографии, на которой не было ничего провокационного, хотелось выть, а внизу живота начинало предательски тянуть. Но Хван никогда не касался себя, глядя на экран, откуда на него смотрел Енбок. Для него он был практически святым. Вежливым, утонченным, нежным, светлым, изящным… Совершенным и недостижимым. Хенджину казалось, что, если позволит себе расслабиться с помощью фото Енбока, это осквернит его. Что он заляпает непорочный ангельский образ парня своей грязью. А потому исправно держал себя в руках, по ночам закусывая подушку, когда тот выкладывал новые посты в свой профиль. И без того сияющие глаза заблестели еще ярче, стоило одним весенним вечером наведаться в гости к Сынмину, который практически умолял Хенджина прийти и купить им выпивки. Только Хван переступил порог квартиры друга, как тот налетел на него со стенаниями и отобрал пакет со звенящими бутылками. В тот вечер он расстался со своей девушкой, что уехала на учебу в другой город. Обоим это решение далось тяжело. Тянули этот вопрос, как кота за яйца, до самого последнего — до дня отъезда. В итоге решили не мучить друг друга расстоянием и отпустить. У самого Хенджина едва слезы на глаза не наворачивались от чужих пьяных воплей. Тот и вспоминал былое, и рассказывал о планах на будущее, которые они строили вместе еще в средней школе, и восхвалял свою уже бывшую девушку. Но за одну его фразу Хван зацепился, как утопающий за спасательный круг. Сделав несколько крупных глотков, Сынмин тихо-тихо протянул, что теперь не знает, как дальше жить без своей музы. Муза. Это слово венчало один из рисунков в блокноте. Оно жило в названии очередной баллады. Енбок был его музой. Чистой, светлой, вдохновляющей и абсолютно недосягаемой.

***

Бубнеж преподавательницы по истории музыки влетает в одно ухо и благополучно вылетает из второго. Поначалу Хенджин исправно старался слушать и делать пометки в тетради, но заметив, что Сынмин потерял интерес ко всем этим датам и вел активную переписку, уподобился его примеру. Тетрадь сменяется блокнотом, ручка — острозаточенным карандашом, а на губах расползается глупая влюбленная улыбка, когда он вновь принимается наносить тени на рукава его музы. — Эй! — громким шепотом зовет его Мин, толкая локтем в бок и вынуждая захлопнуть блокнот. — У тебя есть планы на завтрашний вечер? — Нет вроде, — мотает головой Хван, косясь в сторону распинающейся перед ними женщины. — А что? — Меня знакомый позвал на концерт, перед его началом он будет выступать со своей группой на разогреве. — Что за знакомый? — выгибает бровь Хенджин. — Да ты его не знаешь, — отмахивается тот, — одноклассник мой. Хороший парень, давно хотел свою группу создать, вот только-только укомплектовали нормальный состав. Давай сходим, а? Хенджин незаметно оглаживает большим пальцем корешок своего блокнота. Он бы предпочел спокойно посидеть дома, порисовать… поиграть на гитаре… Может быть, фильм какой посмотреть, чтобы выдохнуть и сбросить с плеч тяжесть загруженной недели. — Не знаю… Посмотрим. — Ну дава-а-ай, — канючит Сынмин, пиная его ногу под столом. — Ребят поддержим, сами развеемся. Мы давно никуда не выбирались! Только у меня постоянно сидим и пиво пьем, а тут совместим приятное с полезным! — Ким Сынмин! — одергивает его звучный голос преподавательницы, чье внимание привлек повысившийся на энтузиазме тон. — Если Вам так неинтересна лекция, можете покинуть аудиторию! — Нет-нет, простите! — Он машет руками и резко затихает под свирепым взглядом женщины. А как только та продолжает вести занятие, и вовсе театрально тяжело вздыхает, умоляюще косясь в сторону друга. Хенджин на это лишь морщит нос и пожимает плечами, возвращаясь к незаконченному рисунку. Сынмин не отстает от него и по дороге домой, и в переписке ночью, и на следующий день. Хван, что уже успел послать этого прилипалу раз десять, все же сдается под его напором и нехотя соглашается. Собираться начинает за час до выхода, пытаясь совладать со своими отросшими с баз-ката волосами, и долго торчит у шкафа… После встречи с Енбоком ему стало неловко одеваться в музыкалку в своем привычном стиле. Черные водолазки, рваные джинсы и кофты с абстрактными принтами сменились на джемперы, светлые жилетки и брюки, что вскоре заполонили почти весь шкаф и оттеснили старое шмотье в дальний угол. Классический стиль стал основным. Через него он словно пытался хоть на шаг приблизиться к своей стоящей на пьедестале музе, что всегда была как с иголочки. Однако сейчас Хенджин идет на концерт. Бросив взгляд на полку с «рваньем», долго ее рассматривает и все же недовольно мотает головой, выбирая менее чопорную, но тоже классическую черную рубашку, а на ноги натягивает прямые темно-серые джинсы без дырок и цепей. Сынмин, увидев его при встрече, осуждающе фыркает. Сам он надел то, что Хенджин предпочел оставить в шкафу: джинсы с прорезями, темную футболку с рваными надписями, а поверх нее — жилетку в красно-черную клетку, увешанную значками. До концертного зала идут с бутылками пива в руках, чтобы на самом выступлении быть немного более расслабленными, а не стоять истуканами, боясь выкрикнуть лишнее слово в поддержку начинающих и уже устоявшихся артистов. — Как одноклассника-то твоего зовут? — интересуется Хенджин, когда они подходят к нужному зданию, у которого уже собирается небольшая толпа. — А то даже не знаю, ради кого ты меня притащил. — Чан, — улыбается Ким. — Еще гитариста их знаю — Джисон. — Два имени орать будем? — усмехается Хенджин, выбрасывая пустые бутылки в урну. — Ну, лучше уж название их группы — DPD. — Странное… — Это аббревиатура, — хмыкает Сынмин и резко тушуется, почесывая затылок. — Расшифровку не помню, сорян. — Хорошая из нас группа поддержки. Названия не знаем, участников не знаем, — прыскает себе под нос Хван, вгоняя тем самым друга в краску. Ким поджимает губы и, пока они стоят в очереди на вход, принимается строчить Чану, осыпая его неловкими вопросами. И уже через несколько минут они хотя бы узнают имена участников группы Dark Pierida. Помимо Джисона и лидера-басиста Чана, на барабанах у них сидит Минхо, а на клавишных — Феликс. Имя клавишника, как и название самой группы, Хенджин тоже находит странным, но почти сразу об этом забывает, ведь их пропускают внутрь зала, погружая во мрак серых стен и редких вспышек лазеров. C каждой минутой улыбка на лице Сынмина становится все шире и шире, а Хенджин, наоборот, тускнеет. Предстоящий концерт не вызывает практически никаких эмоций, он даже подумывает свалить домой после разогрева, чтобы заняться своими греющими душу делами. Енбока нарисовать, например… Киму же сможет составить компанию старый знакомый, на что Хенджин очень рассчитывает, надеясь, что друг не обидится. Все равно он будет как третий лишний. А может быть, и вовсе шестой лишний, если сюда подтянется вся группа. Озвучить свое предложение не удается — весь свет в зале гаснет, а толпа, как и Сынмин, внезапно начинает одобрительно верещать. Хенджин косится на друга, тихо усмехается себе под нос и вскидывает руки, присоединяясь к общему гомону. Здоровый экран на сцене загорается алым пламенем, название группы вспыхивает аббревиатурой и ослепляет глаза, подсвечивая появившиеся из темноты силуэты участников. Невольная улыбка, заряженная энтузиазмом окружающих, расплывается на лице Хенджина. Слух оглушают крики и первый удар палочек о барабаны. Бой повторяется еще и еще раз, будто отсчитывая мгновения до вступления. И, как только барабанщик меняет барабаны на тарелки, по залу разносятся первые взрывные ноты гитары, а вместе с тем вспыхивает прожектор, освещая сцену. Толпа шумит, аплодирует, вопит что-то, а Хенджин, наоборот, замирает, теряя нижнюю челюсть среди чужих ботинок. — Вон! — вопит на ухо Сынмин, обхватывая его плечи и указывая на сцену. — Вот это Чан! Его палец направлен в самый центр, где с бас-гитарой стоит коренастый брюнет. Он уже начал что-то петь, но Хенджин не слышит абсолютно ничего. Ни слов песни, ни гама толпы, ни воплей друга… В ушах только биение собственного сердца и проскальзывающие в сознание ноты синтезатора. На сцене, в свете софитов и лазеров, стуча по клавишам, стоит его муза. Клавишник со странным именем оказался его Енбоком. У Хенджина на кончиках пальцев судороги пляшут. Зрачки, ослепленные зеленым лучом светомузыки, не могут поверить в увиденное. Он узнал его сразу, стоило только включиться прожектору, но на деле Енбок сам на себя не похож. Длинные блондинистые волосы прижимает к голове черная шапка; кофейные глаза густо накрашены черными тенями; яркие веснушки, что всегда было видно издалека, замазаны плотным слоем тонального крема. А одет он так, как раньше одевался Хенджин… Черная безрукавка открывает подтянутые мышцы изящных рук; ноги обтягивают тугие джинсы с многочисленными тонкими прорезями; а на поясе в шлевки ремня продета удлиненная клетчатая рубашка. Хенджин промаргивается, будто не веря своим глазам, но новый образ его светлого Енбока, слегка подернутый мрачноватой дымкой, никуда не исчезает. Дыхание перехватывает, все тело окутывает уже не мягкое тепло, которое из раза в раз накрывало его с головой в музыкальной школе, а знойный, почти обжигающий жар. Сынмин рядом скачет, все выкрикивает то название группы, то имена участников по отдельности, а Хенджин словно остолбенел. Стоит без движений в толпе мельтешащих тел и никак глаз от Енбока оторвать не может. Все три песни, что они исполняют, пролетают за одно мгновение. Хенджин ловит посланные залу улыбки клавишника, искры лазера в его накрашенных глазах и едва не кланяется в ответ, когда DPD завершают выступление. — Как тебе?! — орет на ухо Сынмин. Он так увлекся, что даже и не заметил, как друг впал в транс еще на первой песне. — Скажи же — разъеб! — Ага, — мямлит Хенджин, наблюдая за тем, как парни спускаются со сцены, — полный. Выступившие разбегаются по залу кто куда, подбирая слова одобрения и поддержки из толпы. Взгляд неотрывно следит за Енбоком, который, в отличие от своих ребят, пытается обходить тянущихся к нему людей, протискиваясь к бару. Он заказывает себе что-то из коктейльной карты — по форме бокала и цвету напитка, кажется, виски, — и с хищным прищуром осматривает толпу. От мазнувшего по телу Хенджина и даже не задержавшегося на нем взгляда остается жгучий ожог, и ему окончательно сносит голову. — Хенджин! Хенджи-и-ин! — уже в который раз зовет его Сынмин, дергая за рукав рубашки. Хван рвано оборачивается, нехотя отлипая зрачками от Енбока, и с ошарашенными глазами уставляется на друга, что за плечи обнимает басиста. — Познакомься: это Чан! Хенджин неловко вкладывает свою ладонь в протянутую и крепко пожимает, надеясь, что на его лице не написаны все эмоции и чувства, бурлящие под кожей. — Вы хорошо выступили, — севшим от испытанного шока голосом выдавливает похвалу Хван, пусть и пропустил все три песни мимо ушей. — Спасибо, — с энтузиазмом отвечает ему лидер DPD. — Я сам не ожидал, мы еще не до конца все сработались. — Да этого вообще незаметно было! — хлопает его по плечу Ким. — Будто всю жизнь вместе выступаете. Хенджину стыдно показывать, что этот разговор ему совершенно неинтересен. Он кивает головой, соглашаясь с Сынмином, и старается тщательно скрыть то, как ему хочется обернуться и попытаться поймать чужой взгляд. — Сколько лет Джисон играет? — продолжает интересоваться Сынмин. — Всего полтора года, скажи же — талантище! — Ахуе-е-еть… Хенджин и сам бы удивился тому, как их гитарист виртуозно владеет своим инструментом с таким малым количеством опыта. Может быть, в глубине души даже позавидовал, если бы не зацепился за вопрос о другом участнике. — А… — робко начинает он, сглатывая ком потрясения, — а Ен… Феликс? — Феликс? — добродушно улыбается Чан, пытаясь найти того в толпе. — Он присоединился самым последним. Буквально пару месяцев назад. Мы вокалиста искали, и он откликнулся на объявление. Хенджину хочется прочистить уши пальцами. Вокалиста?.. Енбок сейчас пел? От осознания, что глубоким басом в груди отдавалось не сердце, а низкий голос его музы, тянет врезать себе по лбу. Все прослушал… — А как узнали, что он пианист, — продолжает Чан, — быстро приобрели для него синтезатор. Хорошо разбавляет приевшиеся биты. — Не то слово! — хохочет Сынмин и вновь принимается расхваливать своего знакомого. Их диалог из взаимных комплиментов перетекает в старые воспоминания, и, кажется, они оба теряют к Хенджину интерес, что тому только на руку. Быстро шепнув Сынмину, что отойдет в туалет, он рвано разворачивается и теряется среди толпы. Но и его солнце тоже куда-то делось. Спряталось за людьми-тучами. Хенджин подбегает к бару, без остановки оглядываясь и надеясь выцепить в толпе незнакомцев одно-единственное нужное ангельское лицо. Сердце колотится где-то в глотке. Охвативший жар сменяется паникой и пониманием, что он его совсем не знает. И все по той же своей глупости и трусости. Не знает… но любит всей душой, до дрожи в коленках и звездочек перед слезящимися глазами. Страх упустить подстегивает. Именно сейчас, когда Енбок показался ему совершенно в другом облике, когда выпитый алкоголь повышает решимость, он хочет с ним поговорить. Сделать шаг, который сдвинет их с мертвой точки, что уже два года держится на одном ласковом «привет». Расширенные глаза скользят по потным лицам, локти расталкивают тела, а голова ворочается из стороны в сторону, пока в суматохе грудь не впечатывается в чью-то спину. — Эй! Хенджина всего прошивает от одного только вскрика. Руки же машинально выбрасываются вперед и обхватывают чужую талию, спасая от падения. — Прости… — шепчет еле слышно на самое ухо, обдавая мочку пламенем своего дыхания. Хван выпрямляется, чтобы человек в его руках смог развернуться к нему лицом, но сцепленных пальцев от спины не отнимает. — Не больно? — спрашивает все так же тихо, заглядывая в лицо, искаженное хмурыми бровями. Кофейные радужки перебегают с одного его глаза на другой, чем сбивают ритм сердца. Затем складка меж бровей мрачно накрашенного ангела разглаживается, сменяясь мягкой, слегка пьяной улыбкой. — Э-э-эй, — тянет Енбок, тыча пальцем в грудь Хенджина, — а я тебя знаю! Ты в музыкалку со мной ходишь! Его улыбка заразительна. Уголки губ Хвана непроизвольно растягиваются, а на щеки ложится смущенный румянец, который, он надеется, не видно в полумраке среди лазеров. — Хожу… Феликс запрокидывает голову, заливисто смеясь, будто при встрече с давним хорошим знакомым, которого совсем не ожидал увидеть. Вот и Хенджин не ожидал… увидеть свою музу не в привычных белоснежных одеяниях, да еще и поддатой. Хотя и сам не лучше: от контакта с телом Енбока алкоголь будто разогревается в его крови и ударяет в голову с новой силой. — Напомни… — возвращает на него взгляд парень, закусывая нижнюю губу, — имя. Хенджина разом в ледяную воду окунают. Жар с тела до конца еще не опал, но постепенно начинает сменяться ознобом. Енбок не помнит, как его зовут?.. Конечно, когда они здоровались в музыкалке, он никогда не называл его имени. Но почему-то Хенджин надеялся, что оно запомнилось Енбоку. Пусть не так, как ему самому — не выжглось на сердце каллиграфическим почерком, — но хотя бы отложилось в памяти… — Стой, — внезапно хихикает Ли, не замечая, как в глазах напротив что-то неспешно гаснет, — я сам, я сам! Руки Хвана непроизвольно сжимают его бока покрепче, надежда вновь вспыхивает тусклым, но уверенным огоньком, пока Енбок театрально прикладывает пальцы к подбородку и отводит глаза в сторону. — Ты-ы-ы… — тянет парень, словно специально мотая чужие нервы. — Ты-ы-ы… Хан Хенджун! Только вернувшаяся на лицо улыбка тут же меркнет, когда Хенджин собирает его фразу целиком. — Почти… Зато улыбка Енбока только ярче расцветает, стоит ему заметить растерянный взгляд и хмурую складку меж бровей. А когда чувствует, что хватка на собственной талии стремительно слабеет, начинает заливисто хохотать и подается вперед. — Да шучу я! Ты чего какой серьезный, Хван Хенджин? И того теперь уже будто горячка накрывает. Лоб, по которому проехалось основание чужой изящной ладони, полыхает, как при температуре под сорок. А стоит этой самой ладони зарыться в челку и растрепать ее — и вовсе дыхание перехватывает. — Енбок… — по-дурацки влюбленно улыбается Хван, не в силах больше контролировать ни свое тело, ни мимику. — М-м-м, — недовольно мычит его муза и морщит нос. Теплые ладони с макушки сползают ниже и мягко обхватывают шею Хенджина. — Тут я Феликс. — Псевдоним? — Ага. Сценический. — А мне Енбок больше нравится, — неосознанно выдыхает Хван. — Значит, Феликс тебе не нравится? — с ехидной улыбкой склоняет тот голову вбок, мягко скользя руками от шеи к плечам. Тогда-то Хенджин и понимает, что ляпнул. — Не-нет, у тебя просто… я про имя… оно у тебя… — Он отнимает руку от чужой талии — даже не заметил, как долго ее там держал, — и прикрывает ей глаза. — Черт… — Да понял я, — прыскает Феликс, слегка встряхивая Хенджина за плечи. Дожидается, пока тот откроет глаза да неловко улыбнется в ответ, и продолжает, хищно сощурившись: — Оно у меня — что? — Чего? — не сразу догоняет Хван. — Ты не договорил. Какое у меня имя? Теперь Хенджину хочется проломить ладонью свой череп. Проклятый язык снова нес какую-то нелепую хрень, а он за ним не поспевал. — Так какое? — искушает Феликс, наблюдая за наливающейся краской на его щеках. — Говори, или я буду звать тебя Хан Хенджун. — Красивое, — резко, честно, на выдохе. Пусть Хенджин и правда так считает, ему жуть как неловко озвучивать свои мысли, глядя прямо в глаза своему дымчатому ангелу. Думать, мечтать и представлять — это одно… А говорить — совсем другое. Он даже и не грезил о том, что в действительности будет стоять вот так, обнимая Енбока за талию, и шептать ему, какое у него красивое имя. И уж тем более что тот будет обнимать в ответ… Ослепленный своим шоком, Хенджин не замечает, как собственная кожа реагирует на прикосновения Феликса, посылая по покрову тысячи мелких мурашек. Зато видит, как у него загорается какой-то странный огонек в глазах. — Твое тоже ничего. — Хенджин только хочет брякнуть в ответ благодарности, как его перебивают: — Один на концерт пришел? — Не один… — отвечает, как завороженный разглядывая все же просвечивающие сквозь косметику веснушки. — С другом. Да и не то чтобы на концерт… Феликс тихо усмехается и сам начинает оценивающе изучать зрачками лицо напротив. — Если не на концерт, то что здесь делаешь? — На разогрев пришли, — неловко хмыкает Хван. — И как? — На губах Феликса растягивается дурманящая разум улыбка, а как только по ним проходится язык, увлажняя, Хенджин уже едва держится, чтобы не взвыть. — Разогрелся? — Еще как… Взгляд невозможно оторвать от блестящих губ, к которым он мог прикоснуться своими лишь во сне или самых постыдных, оскверняющих его ангела мечтах. Они ведь так близко… да еще и наяву. — А друг где? — С лидером твоим зависает… — Хенджин отвечает на вопросы машинально, как робот с заготовленными ответами — разум уже постепенно начинает ускользать от него, как и крупицы самообладания. — Кла-а-асс, — шипяще, словно змей-искуситель, тянет Енбок, довольно щурясь. — Тут шумно. Ты куришь? — Бросил… — Тц-ц, — наигранно закатывает глаза Ли. — Одеваться классно перестал, курить бросил. Что с тобой случилось, Хван Хенджин? Парень мотает головой, наконец отлепляя зрачки от чужих губ, и ошарашенно вглядывается ими в нахально ухмыляющееся лицо. — Чего? — переспрашивает, не веря, что услышал все правильно. — Ничего, — хихикает Енбок и скользит своей ладонью по его плечу, спускаясь к локтю… предплечью… запястью… — Пойдешь со мной курить? — Пойду… — бормочет Хенджин, косясь на ладонь, что после ответа вплетается своими пальцами в его и уверенно тянет за собой. Глядя на переплетенные руки, парень не замечает ни того, как Феликс отбирает недавно открытую бутылку пива у какой-то незнакомой девчонки, ни того, как на них косятся затерявшиеся в толпе участники группы DPD, ни того, как духота помещения сменяется вечерней свежестью. Рука Феликса не отпускает его и на улице — мягко тянет за собой, ведя в обход. Густая темнота поглощает оба силуэта, стоит им завернуть за угол и оказаться в узком переулке меж концертным залом и соседним зданием. Теплые изящные пальцы выскальзывают из ладони Хенджина, оставляя после себя призрачную дымку контакта. Енбок плюхается на выступающий парапет и сразу же выуживает из поясной сумки пачку дорогих сигарет. На мгновение тьму разгоняет вспыхнувший огонек зажигалки. Он рыжим пламенем облизывает красивое лицо Феликса и глупое Хенджина. Тот пялится во все глаза, как дурак. Не верится, что его ангел действительно курит. Что его муза сидит в рванье, от которого Хенджин так старательно уходил, и выдыхает сладковатый дым в его сторону. — Падай, — звучит хриплое во вновь воцарившейся темноте. Хван напрягает зрение, пытаясь как можно скорее привыкнуть к окутавшей их мгле, и замечает, как Феликс кивает на парапет, похлопывая по камню рядом с собой. Парня в ту же секунду тянет к указанному месту словно магнитом. Он молча опускается, коснувшись своим бедром чужого, и косится на зажатую в пальцах сигарету. — Не знал, что ты куришь… — брякает, лишь бы не сидеть в тишине. Все же хотелось поговорить, а не помолчать. Хотя с Енбоком даже молчать приятно. — Точно не хочешь? — с энтузиазмом вскидывает руку Ли. — Да не… — Да ладно тебе! — хихикает поддатая муза. — Покури со мной. — Я только-только бросил… — Неужели так легко отказываешься от привычек? — хмыкает Феликс, поднося ладонь с зажатой меж пальцев сигаретой поближе к лицу Хенджина. — Нет… — завороженно отвечает Хван, гипнотизируя взглядом короткие фаланги пальцев, что так часто рисовал в своем блокноте. — От одной не могу. — От какой? Сигаретный кончик подсвечивает расплывшуюся хитрую улыбку на лице Феликса. Хенджин же прячет свои вспыхнувшие щеки за этим же рыжим отблеском: обхватывает губами фильтр и глубоко затягивается, разжигая уголек еще ярче. Феликс хихикает себе под нос, делает глоток украденного пива и тоже затягивается, мягко обнимая губами тот же фильтр, что и Хван, из-за чего у того только сильнее сводит все внутри… Можно ли это считать непрямым поцелуем? — Пиво будешь? — не унимается со своими предложениями Феликс, ехидно косясь в его сторону. И теперь Хенджин уже не отказывается. Жадно прикладывается к горлышку, до сих пор не веря, что делит все это со своим Енбоком. Но стоит ему оторваться от нее с мыслями о втором косвенном поцелуе, как к губам неожиданно приближаются чужие… Пухлые, с выраженной галочкой на верхней… Настоящие, не выдуманные воспаленным мозгом перед сном и не фантомные, что остались ветром на горлышке бутылки. — Последняя, — искушая, шепчет Феликс и поднимает руку с сигаретой, что дотлела почти до фильтра. — Разделим? Не дожидаясь ответа от ошарашенного Хенджина, он затягивается, добивая остатки табака. Щелчком отбросив окурок, приближается непозволительно близко и медленно выдыхает дым прямо в губы Хвана. Между ними какие-то жалкие сантиметры. Хенджин кожей ощущает жар его горького дыхания и с опозданием приоткрывает рот, вдыхая переданный смог. Зрачки зачарованно скачут по выкрашенным в черный векам, кофейным радужкам и намертво приклеиваются к чужим, из которых вот-вот полетят игривые искры. — Ну же, чего ты ждешь, Хван Хенджин?.. — самым сладким, что тому доводилось слышать, шепотом бормочет Феликс, огнем опаляя его губы. От этой фразы что-то в груди Хенджина надрывается. Сердце в очередной раз спотыкается, а сознание заталкивается в дальний ящик. Он собственными руками ломает все выстроенные им же запреты, решив отдаться во власть его темной музы, что тихо-тихо приглашает окольными путями в свои объятия. — Сука… — цедит Хван сквозь сцепленные зубы и, коротко подавшись вперед, впивается своими губами в его. Уже спустя мгновение чувствует, как сзади в волосы вплетаются пальцы и как в поцелуе расцветает улыбка. Феликс хмыкает ему в губы и давит на затылок, вжимая в себя сильнее. У Хенджина кровь в венах закипает, а собственные ладони, что мгновение назад легли на до одури узкую талию Енбока, обдает жаром его тела. Все кажется нереальным, ведь что-то такое парень мог себе позволить лишь во снах. Самых сладких и мучительно долгих, после которых неизменно просыпался с желанием либо подрочить, либо разрыдаться… — Да… расслабься… ты, — вставляет Феликс по слову меж короткими, порывистыми поцелуями. Затем выбивает из груди Хвана весь воздух и душу. Махнув ногой, он ловко перекидывает ее через колени парня и седлает его бедра, крепко прижимаясь всем телом. Взмахивает торчащими из-под шапки волосами и игриво улыбается, заглядывая в широко распахнутые глаза напротив, после чего мягко укладывает ладони на его плечи и невесомо скользит ими вниз. — Не сдерживайся, — ухмыляется Феликс, обхватив запястья Хенджина, — хорошо? Тот не успевает ни ответить, ни хотя бы согласно кивнуть — парень самостоятельно опускает его руки на свои ягодицы. Хван же замирает, как истукан, едва касаясь подушечками пальцев натянутой ткани джинс на заднице. — Тц-ц, — закатывает глаза его невинная муза. Енбок вновь зарывается рукой в волосы на затылке, с силой оттягивает их, задирая голову, и шепчет в самые губы: — У нас нет времени на стеснения. Либо да, Хван Хенджин, — берет короткую паузу, облизываясь, и будто нехотя договаривает: — Либо нет. Зрачки ошарашенно скачут с одного кофейного глаза на другой. Те, в свою очередь, изучают пухлые губы, терпеливо ожидая ответа. За согласием стоит неизвестность. Куда оно их заведет? Туда, где есть все, о чем Хенджин даже мечтать себе запрещал? Или они остановятся на одних страстных поцелуях, которые кружат голову похлеще, чем паленый крепкий алкоголь? За отказом стоит конец. Феликс слезет с его бедер, разочарованно хмыкнет и уйдет. Может быть, продолжит здороваться в музыкалке и все останется на своих замороженных местах. А может, и вовсе взгляда на него больше не поднимет… И что же лучше? Шаг в запретную неизвестность, что фонит сладким маревом? Или сто шагов назад, которые аннулируют все, что они сейчас натворили? Хенджин свой выбор уже знает. С ним — всегда «да». Осквернить все еще страшно. Но как не пойти на этот грех, если на него толкает сам ангел?.. Парень не соглашается вслух — язык намертво присох к небу. Его ответом становятся сжавшиеся на ягодицах Енбока пальцы. — Ну наконец-то, — блаженно выдыхает Феликс, подаваясь вперед. Он обхватывает щеки Хенджина ладошками и практически вгрызается в его губы, то развязно облизывая нижнюю, то прикусывая. Хван же, окончательно отпустив себя и отключив сознание, толкает его на себя, потираясь возбуждением о такое же твердое возбуждение. На это действие ему в губы вылетает сладострастное мычание, вибрацией разлетевшееся по всему телу. Руки Феликса начинают скользить по Хенджину. Плечи, грудь, подтянутый живот — все покрывается мурашками под плотной тканью рубашки. Языки переплетаются, а под закрытыми веками скачут искры. Сердце бьется в такт ускоренному рваному дыханию. Хенджин вновь с силой сжимает пальцы на ягодицах, желая еще раз толкнуть на себя, почувствовать трение и рассыпающуюся по телу блаженную зыбь предвкушения. Однако Феликс оказывается быстрее: выгибается, задевая своим пахом его, и тем самым выбивает из чужих распухших уст тихий вздох, послуживший сигналом к действию. С дразнящей улыбкой он накрывает губы Хвана и безостановочно начинает прогибаться, из раза в раз чуть задерживаясь и ерзая на Хенджине. А у того глаза непроизвольно закатываются от прошивающего каждую клеточку тела удовольствия. Его ладони то сжимают задницу Енбока, то мягко оглаживают бедра, то с нажимом проходятся по талии — изучают. Иногда все же подталкивают, помогая тому двигаться. Лишь бы не останавливался… Но Феликсу таки приходится остановиться. Он напоследок обжигает пах Хенджина своим, приподнимается, упершись коленями в парапет, и принимается рыться в своей сумке. Хенджин шумно выдыхает из-за разорванного поцелуя, но быстро находит себе новое занятие: припадает губами к чуть влажной, солоноватой шее парня. — Бля-я-я, — тихо выстанывает Феликс, вздрогнув от неожиданности, когда язык размашисто проходится по его коже. — Боже, Хван Хенджин… Так сразу и не понять, у кого сильнее сносит голову: у Енбока от тех узоров, которые на его шее вырисовывает чужой язык, или у Хенджина от собственного смешанного со стоном имени, произнесенного любимым голосом. Хван ухмыляется, узнав о слабости Енбока, и продолжает с еще большим энтузиазмом. Оставляет короткие поцелуи, слегка прикусывает белоснежную кожу и сразу зализывает, наслаждаясь мычанием и тихими нетерпеливыми стонами. — Только без следов, — едва выдавливая слова, предупреждает Феликс. Затем возвращается на его бедра и вкладывает в руку два серебристых квадратика. Не обращая внимания на внезапно нахмурившиеся брови Хенджина, он тянется к его штанам, но торопливые руки тут же перехватывают. — Подготовился? — недобро хмыкает Хван, поднимая руку с вложенными в нее презервативом и пакетиком смазки. Только разглядев этикетки, он почувствовал, как нервно бьющееся в груди сердце кольнуло. Пронзило длинной и острой иглой ревности. Енбок не мог знать, что Хенджин придет на концерт, так что розовые мечты, в которых тот был взаимно влюблен в Хвана, можно было отбросить и затоптать. Если бы не Хенджин, он бы подцепил кого-то другого… Разморенное ласками лицо тоже обретает хмурые черты. Феликс цокает, закатывая глаза, и ссутулится. — Что за взгляд, Хван Хенджин? На этот вопрос он и сам ответить не может. Что вот ему сказать? Сдать себя с потрохами, выпалив, что ревнует? Да Феликсу эта его ревность побоку… — Да, подготовился, — щурится Ли, выпутывая пальцы из хватки парня и возвращая их к джинсам. Запустив первые фаланги за пояс, он дергает его на себя и шипит в самые губы: — Я очень давно не трахался. Так что давай ты все вопросы задашь потом, окей? — У Хенджина немного отлегает. Насколько давно? Может быть, столько же, сколько и он?.. Размышления, отражающиеся на разгладившемся лице, прерывает Феликс, внезапно укусивший его за нижнюю губу и слегка дернувший ее на себя. — Хватит тянуть резину, Хван Хенджин. Возьми меня. Просьба, произнесенная приказным тоном, ветром сдувает все лишние домыслы. Сейчас, когда его Енбок изнывает от нетерпения и спешно расстегивает джинсы, становится не до этих глупых мыслей. Едва не оторвав пуговицу, Феликс рвано распахивает ширинку и обхватывает выпирающий член Хенджина через намокшую от предэякулята ткань боксеров. Под аккомпанемент шумного вздоха брови ползут вверх, а на губах растягивается довольная улыбка. — А ты хорош, — хмыкает он, покрепче сжимая в руке твердую плоть. — Посмотрим, умеешь ли им пользоваться. Мазнув губами по щеке ошеломленного Хвана, Феликс вновь привстает, отпуская его член, и быстро оседает обратно, приспустив свои джинсы вместе с трусами. Игриво ухмыльнувшись, он отбирает у парня пакетик смазки и спешно выдавливает на свои пальцы, не дав Хенджину ни секунды на осознание происходящего. — Помоги мне… — шепчет тихо-тихо, орошая искрами из кофейных глаз. Хенджину и не нужно уточнять, в чем должна заключаться помощь. Резко обхватив ягодицы Феликса, толкает его на себя, чтобы чувствовать, как он будет ерзать, извиваясь, и разводит половинки в стороны, слегка сжимая. — Умница, — хвалит Енбок и заводит руку себе за спину, припадая к чужим устам с новым поцелуем. Из губ в губы перелетает звонкий стон, ласкающий слух Хенджина. Не выдержав, Феликс выгибается, запрокинув голову и распахнув рот в немом вое. Хван закусывает нижнюю губу, мягко массируя ягодицы Ли, и скользит опьяненными зрачками по его телу, подмечая, как медленно двигается рука. Тогда он, огладив мышцы, как бы невзначай спускается к нужной точке. — Сразу два? — ухмыляется и возвращает свою руку на прежнее место. — Хочу… быстрее… — хрипит Енбок, закатывая глаза и потираясь о Хенджина. А у того в пустой и ватной голове ярким пламенем загорается желание. — Позволишь? Феликс опускает голову, разлепляя веки, и смотрит на Хенджина с упоенной ухмылкой. Его рука перестает ходить туда-сюда, и через мгновение тишину переулка перебивает влажный, хлюпающий звук. Ли перехватывает ладонь парня и с самым нахальным, блядским, но безумно обворожительным взглядом, что только доводилось видеть Хвану, подносит к губам. Облизнувшись, он будто на пробу вбирает в рот первую фалангу его среднего пальца, мягко кружа языком вокруг него, а затем берет полностью и облизывает со всех сторон. — Помоги, Хван Хенджин, — шепчет, отпуская чужую руку и закидывая свои на его плечи. Больше Хенджина ни о чем просить не надо. Ладонь инстинктивно пробирается к сжатому колечку мышц, щедро обмазанному смазкой, и касается одной лишь подушечкой пальца, принимаясь водить вокруг. Феликсу эти ласки однозначно нравятся, но все же ему не терпится получить большего. — Пожалуйста, Хван Хенджин… Внезапное тепло туго обволакивает узловатые фаланги парня, а с губ другого скатывается громкий стон. Один палец Хенджина ощущается как два Феликса. — Блять… Хенджин прижимается губами к кадыку Ли. Выцеловывает свое имя на его коже, мнет одну ягодицу, осторожно оттягивая, и двигается внутри. Горячие стенки пусть и податливы, но настолько узки, что, когда Феликс просит вставить второй, он еле пролазит. Енбок в его руках извивается змеей. То подается вперед, коротко прижавшись к губам, то откинется назад, простонав что-то нечленораздельное. А Хенджин им любуется. Раздвигает пальцы на манер ножниц, бродит взглядом по восхищенному лицу и ловит каждый его вздох и стон, записывая их себе на подкорку. — Трет-тий… — почти молит его развратный ангел. И кто Хенджин такой, чтобы не исполнить его просьбу? Третий палец проскальзывает внутрь, и от этого давления на одну лишь руку ему самому уже хочется стонать, не говоря уж о Феликсе. Тот даже не пытается сдерживаться, только, наоборот, больше распаляется, подаваясь бедрами назад и самостоятельно насаживаясь на чужие пальцы. У Хенджина в глазах звездочки пляшут от этой умопомрачительной картины. Енбок сидит на его коленях, трется пахом о пах и желает побыстрее почувствовать парня внутри себя… Он такого даже представить не мог… — Хватит, — выдавливает Феликс, зарывшись рукой в его волосы на затылке. — Ты уверен?.. — Да… — все подаваясь навстречу пальцам, выдыхает Ли. — Да. Я уже не могу терпеть… Хенджин, чей член на время практически обделили вниманием, тоже держится из последних сил. Но он бы терпел еще, если бы того попросил Енбок. Все что угодно, лишь бы ему было комфортно. Поцеловав его в яремную впадинку, вытаскивает пальцы и быстро нашаривает отложенный презерватив. Феликсу приходится встать, чтобы Хенджин мог спустить свои джинсы и боксеры. — Стой, — выдыхает, едва держась на ногах, когда Хван уже собирается опуститься обратно на парапет. Быстро содрав со своих сползших до колен штанов рубашку, стелет ее на каменный выступ и только потом кивает головой. — Можно… Хенджина такой маленький жест заботы плавит и заводит до предела. Усевшись, он хватает Енбока за руку, резко подтягивая к себе, и, пока тот вновь вскарабкивается на его бедра, раскатывает по пульсирующему члену презерватив. Феликс вновь опирается на колени, держась за плечи Хенджина, и соблазнительно заглядывает в глаза, одним взглядом умоляя продолжить начатое. Хван укладывает ладонь на его тазовую косточку, а второй направляет свой член. Головка прижимается к подготовленным мышцам, но парень не спешит ее вводить, боясь причинить боль. — Ты точно готов? — Блять, Хван Хенджин! Феликс резко подается вниз, но Хенджин так же внезапно опускает вторую ладонь на бедро, сжимая оба и не давая двинуться. С губ слетает тихий, будто издевательский смешок, и он тычется ими в шею Енбока, опаляя дыханием. — Хорошо-хорошо, ангелок. — Ангело… ах… Вопрос перебивается стоном. Хенджин и сам едва ли не стонет от горячих ощущений. Податливые стенки раздвигаются, медленно пропуская его внутрь. Хочется больше, глубже, что Енбок и пытается получить, вновь подаваясь навстречу. Но Хенджин не позволяет: крепко удерживает его бедра и входит до дрожи в коленках медленно, заботясь о нем и растягивая удовольствие. — Пожалуйста… — скулит Феликс, утыкаясь носом в плечо Хенджина. Однако тот лишь несколько раз быстро целует в щеку и шепчет на самое ухо: «Сейчас-сейчас». Они поменялись ролями. Теперь Хенджин искушает. Испытывает на прочность и терпеливость. Еще немного, и Феликс получит то, что он хочет, и так, как он хочет. Хенджин исполнит любые его просьбы. Но и эти мысли вскоре отступают на задний план, вытесняясь сжатым воздухом, что слетает с губ вместе с шумным выдохом, когда узость Енбока доходит до самого основания его члена. Феликс стонет от чувства наполненности и пытается выпрямиться, держась за плечи. Его веки прикрыты, а на губах играет удовлетворенная улыбка. Он находит своими зрачками чужие и, облизав нижнюю губу, на пробу приподнимается и тут же резко опускается, вбирая в себя член. Тихо ахнув себе под нос, подается вперед, прижимается к груди Хенджина и обнимает его за шею. — Ну наконец, — еле слышно шепчет, перед тем как впиться в губы и начать понемногу двигаться. Руки Хенджина ложатся обратно на его оголенные ягодицы, помогая и насаживая на себя. Стоны смешиваются с развязным хлюпаньем смазки, разносящимся по переулку вместе с тихими шлепками. Внутри Енбока до одури тесно, член плотно сжимает со всех сторон, двигая крайнюю плоть под защитой. У Хенджина сводит челюсти от безудержного желания снять ее. Хочется полностью прочувствовать влагу и жар. Ощутить каждую складочку, каждый сантиметр Феликса, что начинает двигаться все быстрее и быстрее, привыкая. И Хенджин ему в этом помогает — подмахивает своими бедрами, перехватывая инициативу. Одна ладонь проскальзывает под черную безрукавку, задирая ее до самой шеи, на которой Хенджин прокладывает дорожку влажных поцелуев, спускаясь к открытой груди. Поцеловав его у самого сердца, чувствует, как оно бьется, словно пташка в костяной клетке ребер — не хуже, чем у него самого. — Енбок… — тихо выстанывает, когда член входит особенно глубоко, и едва не лишается слуха, ведь на контрасте громкие стоны Феликса звучат оглушительно приятно. Закатив глаза от удовольствия, он с нажимом оглаживает талию, пробираясь пальцами к твердому соску. Сжав один между подушечек, накрывает второй губами, мягко всасывая и проходясь языком, на что сразу получает одобрительный стон. Не обделив поцелуем и другой сосок, слышит у самого уха тихое: — Глубже… Шумно выдохнув, Хенджин поднимает голову и заглядывает в опьяненные развратом глаза. Затем выбивает еще один чувственный стон, сжав член Феликса в тугое кольцо своих пальцев. Большим он касается уретры, обильно сочащейся предэякулятом, который растирает по всей головке. — Сменим позу? — предлагает сорванным голосом, граничащим со стоном, на что Енбок активно кивает, осыпав его щеки и лоб быстрыми поцелуями. Напоследок осев до упора, Феликс нехотя выпускает Хенджина. Ватные ноги тут же подкашиваются, и он упирается руками в парапет, бросая косой игривый взгляд на Хвана. — Давай, — кивает себе за спину, закусив губу. Хенджин по-кошачьи улыбается и тянется за поцелуем, перед тем как обойти парня. Встав позади, его мгновенно ведет от открывшегося вида на Енбока. Тот, в свою очередь, подается назад, упираясь задницей прямо в пах. Член проскальзывает между ягодицами, и Хенджин не может удержаться, чтобы не помучить Феликса. Он медленно движет тазом, потираясь, на что слышит недовольное мычание, а выставленный повыше зад уже настоятельно требует заполнить пустоту внутри. Хван тихо прыскает себе под нос, обхватывает ладонями таз Феликса и в следующее мгновение разносит по переулку свой высокий стон, эхом отражающийся от голых стен. Ведь стоило ему только-только ввести головку, как Енбок резко подался на него, выбивая звуки удовольствия из обоих. — Быстрее… — просит Ли. И Хенджин, еще не отошедший от первого такого глубокого толчка, покорно слушается. Кожа бьется о кожу, цепи на спущенных штанах Феликса позвякивают, а стоны ветром ласкают слух. Он вбивается в Енбока, не в силах остановиться. Перед глазами все плывет, оргазм дрожью в теле намекает о своем приближении. Хенджин чуть наклоняется вперед и обнимает ладонью чужой подрагивающий член, чтобы не оставить свое солнце без белых вспышек перед глазами. — Хван Хенджи-и-ин, — протяжно скулит Ли, когда тот начинает активно двигать рукой в такт своим толчкам. Зрачки застилает приближающаяся истома, и Хенджину кажется, что изящная фигура Енбока окутывается сиянием в его глазах. Пока не промаргивается и не понимает, что этот свет вполне реальный… А затем… — Феликс! Их обоих как ледяной водой обдает. Хенджин отскакивает от Енбока, натягивая свои джинсы, после чего в мгновение ока прикрывает все еще одевающегося парня его же рубашкой. Ни одному из них не пришла мысль, что секс на улице — плохая идея и что их могут вполне ожидаемо застать, оборвав на самом волнующем моменте. — Феликс, блять! — повторяется раздраженное, и телефонный фонарик ослепляет взор. Белесые вспышки — к сожалению, не те, что ожидал увидеть под закрытыми веками Хенджин, — быстро приближаются, и Хвана внезапно с силой отталкивают в сторону. — Джис? — щурится Енбок, когда фонарики опускают, переставая слепить. Хенджин несколько раз моргает и тоже различает перед собой знакомые лица двоих из группы Феликса. — Ты ебанутый?.. — ошарашенно спрашивает Енбока Джисон, прижимая его к себе за плечи. — Ты че, совсем больной?! — нападает уже на Хенджина Минхо, вновь толкая в грудь. — Он же пьяный! — Я… — Хош, пойдем… — морщится Джисон, уже делая шаги вместе с Феликсом к выходу из переулка. Барабанщик DPD напоследок смеряет Хенджина разъяренным взглядом и спешит за своими ребятами, приобнимая едва перебирающего ослабшими ногами Феликса со второго бока. Тот же хихикает себе под нос и выгибается, запрокидывая голову, чтобы поймать взгляд потрясенного парня. — Эй, Хван Хенджин! Мы не закончили! — кричит, не обращая внимания на шипящие одергивания ребят. Чуть помолчав, хмыкает и, перед тем как его уводят за угол, добивает: — Мне понравилось!

***

Все выходные Хенджин провел в тотальном шоке и осмыслении произошедшей ситуации. Они с Енбоком… сделали что? Потрахались, блять, на улице? И сам Енбок был инициатором? Это просто не укладывалось в его воспаленной голове. Еще не укладывалось то, каким парень предстал перед ним. Хенджин ведь всегда считал Енбока практически святым. Невинным, в какой-то степени принципиальным, правильным, не позволяющим ни одному скверному слову сорваться с губ, а тут… Феликс. Вместо выглаженных рубашек и брюк наряд, в котором его вообще представить было невозможно, а еще темный макияж… И поведение, что совсем не вязалось с его образом из музыкальной школы. Уверенный, развязный, игривый… сексуальный… развратный… Хенджину аж поплохело от накатившего осознания. Он взял своего ангела. Свою музу, которую так боялся осквернить. Ему казалось, что от одних подобных мыслей о Енбоке на него самого налипнут ошметки грязи. Будто скверна поглотит их обоих. Однако после этого незавершенного, но точно восхитительного секса Хенджин чувствует себя лучше, чем когда-либо. Единственное, что подпортило восприятие, — слова барабанщика. Они с гитаристом подумали, что Хван воспользовался опьянением Енбока, чтобы трахнуть его? Да там еще с какой стороны посмотреть, кто кого трахнул… Конечно, брошенная в конце фраза Феликса все сгладила, но и из-за нее Хенджин успел загнаться. Ему правда понравилось? И что значит «мы не закончили»? Что он хочет завершить начатое? Повторить? Хенджин бы тоже хотел повторить… Но для начала — просто поговорить. Узнать друг друга получше, ведь, как оказалось, Енбок совсем не такой, каким предстает в музыкалке. А там, может, и получится у них что-нибудь, на что Хван очень надеется. Только захочет ли этого Енбок? Проведя дома и понедельник, загоны Хенджина только разрослись и укрепились. В голове постоянно проносились дурацкие «а если…», «а что, если…», и в конце концов он запретил себе думать до вторника. Если они пересекутся в музыкальной школе, то Хенджин точно подойдет, поднимет все свои вопросы и озвучит сомнения. После пар в университете парень забегает домой, чтобы быстро сменить одну сумку с тетрадями на другую, прихватить гитару, сходить в душ и переодеться. И вот, когда он предстает перед распахнутыми створками шкафа, глаза магнитом тянет к старым полкам. «Одеваться классно перестал, курить бросил. Что с тобой случилось, Хван Хенджин?» Воспроизведенный сознанием голос Енбока молотом бьет по его затылку. Любовь голову вскружила — вот что случилось… И в отчаянной попытке привлечь внимание он изменился до неузнаваемости. Но, кажется, Енбоку больше нравилось, когда Хенджин был самим собой. Этот вторник становится роковым. Ведь все чопорные маски «правильности» летят в урну вместе с парой жмущих в плечах рубашек. Хенджину казалось, что, если он вернется к своему прежнему стилю, то есть вернет себя, ему самому уже не понравится. Но настроение поднимается до высшей отметки, а на губах расплывается глупая, почти влюбленная улыбка, стоит ему подойти к зеркалу. Плечи обтягивает спортивная футболка с красными линиями и геометричными узорами. Ткань едва заметно блестит на свету, выгодно подчеркивая мышцы. На бедрах же, более не сдавливаемых узким кроем брюк, свободно сидят кожаные штаны с глянцевыми вставками и крупными надписями в стиле мотоспорта. Вновь видеть в отражении самого себя действительно непривычно, но до чего же приятно. Растрепав свою уложенную вниз челку и повесив на шлевки ремня черно-красный платок, Хенджин все в таком же приподнятом настроении выскакивает из дома. Оно не падает ни по пути в музыкалку, ни даже после сообщения Сынмина о том, что он не хочет идти на историю музыки и останется дома. В душе Хенджин этому даже радуется — друг не будет задавать лишних вопросов, когда он пойдет вылавливать из толпы Енбока, которого тот, кажется, так и не признал в сногсшибательном Феликсе из DPD. Однако по прибытии весь его хороший настрой вмиг улетучился. Сначала Хенджин безбожно опоздал из-за аварии на дороге и не смог увидеть свою музу перед началом занятий. Потом его отправили на второй этаж помочь барабанщикам перенести инструменты, и в тот момент все надежды на встречу уже начали таять. В следующий и последний перерыв увидеться с Енбоком снова не получилось — того не было ни в аудитории, ни в коридорах… Тоже припахали с чем-то помочь? К концу занятий же блеклый луч надежды и вовсе гаснет, когда перед уходом его в коридоре останавливает преподавательница и начинает рассказывать об экзамене-выступлении, о котором Хенджина заранее никто, конечно же, не предупредил. Он стоит, слушая вполуха, и с разочарованием наблюдает за тем, как пустеет музыкальная школа. Уже давно стемнело, и ученики спешат разойтись по домам. Одного только Хенджина, что и так задержался, все не отпускают. Женщина активно жестикулирует, не обращая внимания на взгляд парня, который мечется по сторонам, но никак не задерживается на ней. Он даже ничего не отвечает, лишь изредка кивает невпопад. Не обращает внимания и на то, как внезапно меняется его лицо, когда взор устремляется куда-то вдаль. Хенджина накрывает прозрачным куполом, вакуум поглощает все звуки и слова женщины. Зрачки намертво прилипают к знакомым начищенным ботинкам, что стучат каблуками по паркету, приближаясь к ним с другого конца коридора. Широко распахнутые глаза медленно скользят по строгим стрелкам на брюках, серебристым запонкам на манжетах белоснежной рубашки и, наконец, останавливаются на кофейных улыбающихся глазах. Сердце в груди наворачивает кульбит и разбивается о ребра, осыпаясь крошечными осколками под ботинки Енбока, стоит Хенджину только поймать его взгляд. — Приве-е-ет, — с толикой удивления тянет Ли, оценивающе оглядев Хвана с головы до ног. — Привет, — завороженно и чуть запоздало отвечает Хенджин. Енбок здоровается с преподавательницей и огибает их, направляясь к своей уже давно пустующей аудитории. Хенджин провожает его спину, мысленно матеря женщину за то, что из-за нее он не может броситься за ним вслед, но неожиданно к нему возвращается игривый, манящий взгляд, быстро скрывшийся за дверью. И через мгновение слух пронзает пришедшее на телефон уведомление. Вновь глупо кивнув женщине, он выуживает гаджет из кармана и видит на экране блокировки два новых сообщения в директе «Инстаграма». Этот профиль ему не знаком, но осознание того, кто именно пишет, прошибает молнией. На миниатюрной аватарке в углу диалога — он. Феликс. Весь в коже, с растрепанными светлыми волосами и мрачным макияжем. Нетерпеливый взгляд скользит по сообщениям, и Хенджин еле удерживает челюсть на месте, когда видит, что первое пришло еще тридцать минут назад. lixxxks: Ты в музыкалке? И следом новое, пришедшее только что. lixxxks: Блять, ты просто ахуенно выглядишь. Хенджин даже не успевает придумать, что на это ответить, как диалог снова пополняется. lixxxks: Как освободишься, зайдешь? Или торопишься куда-то? Шумно сглотнув, он быстро набирает ответ.

jinhw:

Не тороплюсь.

lixxxks: Супер. Хенджин, не веря своим глазам, перечитывает все сообщения, но, когда видит еще одно, давится собственной слюной, заходясь в лающем кашле. lixxxks: Я пиздецки тебя хочу, Хван Хенджин. — Что с Вами? — вырывает его из прострации недовольный голос женщины. — Вы вообще меня слушаете? lixxxks: Избавляйся от бабки, я весь день тебя ждал. — Хван Хенджин, — скрипит преподавательница. — Прошу прощения, — прочищает горло тот, блокируя телефон. — Давайте обсудим это в следующий раз, мне как-то нездоровится. Она закатывает глаза — все-таки распиналась перед ним впустую — и, развернувшись на каблуках, идет к выходу из музыкальной школы. Хенджин же, выждав пару мгновений, чуть ли не вприпрыжку мчит к аудитории, в которую скользнул Енбок. Только тяжелая дверь захлопывается за его спиной с мягким щелчком, как в слуховые проходы вплетается вкрадчивое и бархатистое: — Еще раз здравствуй, Хван Хенджин. Ли стоит, опираясь локтем о крышку фортепиано и заискивающе глядя на него из-под прикрытых век. Хенджин застывает и даже не чувствует, как на лице расползается улыбка. Как же непривычен этот взгляд Феликса в консервативном образе Енбока. — Так и будешь стоять? — хмыкает парень, склонив голову вбок. Хенджин отмирает, ощущая, как по ногам ползет вязкое томление. Он на автомате проворачивает замок, закрывая дверь, и делает первый неторопливый шаг навстречу. — Свет, — притормаживает его Енбок, одними глазами указывая на выключатель. В аудитории раздается тихий щелчок, погружающий ее в полумрак. Теплый желтый свет из коридора сочится сквозь исцарапанное окошко в двери, подсвечивая фигуру Енбока едва заметным золотистым сиянием. Хенджин вроде хотел поговорить, но после вскруживших голову сообщений на языке вертится только один вопрос: — Весь день, говоришь, меня ждал? — в голосе проскальзывают томные нотки. Он продолжает не спеша надвигаться на парня, пожирая взглядом чуть приоткрытые блестящие губы. — Ждал… — выдыхает Феликс, который сам не может налюбоваться образом Хенджина. У того же со старыми шмотками, кажется, возвращается и былая уверенность. Раньше он страшился подойти к своей обожаемой музе, а сейчас готов самостоятельно напирать на него, отбросив свое вето. — Мы ведь не закончили, — ухмыляется Феликс, ни капли не робея. — И правда, — хмыкает Хван, подойдя к нему вплотную и уложив ладони на его бедра, — не закончили… Улыбка Феликса вызывающая, притягательная. Он мягко, будто случайно проводит кончиками пальцев по предплечью Хенджина, отчего у него волосы на теле дыбом встают, и невесомо касается своей шеи. Чуть откинув голову, скользит по коже вниз, пока не упирается в воротник рубашки, и мучительно медленно начинает расстегивать пуговицу за пуговицей. — Вот так сразу? — саркастично улыбается Хван, хотя сам уже готов припасть губами к открывшимся ключицам. — Ты что, снова пьян? — Прийти в музыкалку пьяным — самоубийство, — шепчет Енбок, добравшись до пуговицы у своего солнечного сплетения. — И чего снова тянуть? Я ведь не соврал… — вторая рука Ли легонько обхватывает запястье Хенджина и отнимает от своего бедра, перекладывая на твердый пах, — что пиздецки тебя хочу… — Блять… — единственное, что успевает выдохнуть Хван, перед тем как ему срывает все спусковые крючки. Рвано подавшись вперед, он подхватывает Феликса под бедра, поднимая и крепко прижимая к себе. Руки находят место на его ягодицах, а губы впиваются в чужие. Проглотив его сдавленный вдох, Хенджин не дает опомниться: тут же укладывает парня на длинную мягкую банкетку, нависая сверху и устраиваясь между ног. Прижавшись своим уже изнывающим стояком, слегка прикусывает нижнюю губу Феликса и наслаждается низким довольным мычанием. — Ого, Хван Хенджин, — шепчет тот, не скрывая восхищенных огоньков на дне кофейных глаз, — ты и так умеешь. Вместо ответа — похотливая улыбка и резкий толчок, прошивший обоих до закатившихся глаз. — Бля-я-я-ах, — тянет Енбок, закусывая ребро своей ладони. — Еще… — Как скажешь, — мурчит Хенджин, наклонившись к его уху и мягко подцепив зубами мочку. — Только нам нужно быть немного потише. Феликс согласно кивает, но в следующую же секунду заполняет аудиторию своим стоном из-за вновь толкнувшегося в промежность Хвана. — Ты ведь не хочешь, чтобы нас снова прервали? — Еще одна волна бедрами, сопровождающаяся мычанием парня под ним. — Не хочу… — Вот и я… хочу быть единственным, кто слышит твои стоны. И вот опять язык сболтнул быстрее, чем Хенджин успел обдумать. Он прячет свои залившиеся румянцем щеки в основании шеи Енбока, принимаясь оставлять на разгоряченной коже короткие поцелуи. Продолжает неторопливо двигаться в попытке отвлечь парня от собственных слов. Затуманить разум наслаждением от практически прямого признания. Енбок шумно дышит, стараясь сдерживаться при каждом новом движении. Хватается за его плечи, впиваясь в мышцы пальцами, и с нажимом оглаживает спину, подбираясь к талии. Хенджин облегченно выдыхает — кажется, пронесло — и немного отстраняется, чтобы заглянуть в любимое веснушчатое лицо. За очередным толчком не замечает, как пальцы Феликса цепляются за свисающий с пояса штанов платок, выдергивая его из шлевок. Прежде чем Хенджин успел среагировать, прохладная ткань легла на тыльную сторону его шеи. Феликс дергает за концы, резко притягивая парня обратно к себе, и невесомо касается губами уха. — М-ма-ах… — звучит оглушительно громкое для Хенджина, но едва различимое в помещении. Феликс тянет платок чуть в сторону, обхватывая нижнюю губу Хвана своими, но уже через мгновение размыкает поцелуй и шепчет, заглядывая в ошарашенные глаза: — Главное, что они звучат только для тебя. Хенджина кроет. Вновь возносит в парадиз, который мельком прикоснулся к нему в их первую встречу. — Енбок-а… — чувственно выдыхает Хван, пытаясь взять себя в руки. А заодно и его. Когда ватные конечности начинают слушаться, он подхватывает Феликса и, резко развернувшись, усаживает на крышку фортепиано. Платок вновь натягивается, приближая Хенджина к заветным губам, на которых играет довольная улыбка. — Ты сегодня такой… — обжигает пламенем дыхания его кожу Феликс, — горячий. Мне нравится. Хенджину его реакции на себя тоже нравятся. Все прозвучавшие слова вихрем кружат воспаленную голову. Ком желания перекрывает дыхание, внизу живота мучительно сладко тянет, и они оба уже не могут сдерживать свою жажду. Пальцы Хенджина касаются оголенного солнечного сплетения Феликса и продолжают начатое: расстегивают оставшиеся ненужные пуговицы, обнажая рельефный пресс, к которому сразу ластятся горячие губы, прокладывая дорожку поцелуев до пояса строгих брюк. Енбок облегченно выдыхает, когда Хенджин расстегивает его ширинку, освобождая член от лишнего давления. — А сегодня как? — с наглой ухмылкой спрашивает Хван, невесомо поглаживая твердую плоть через ткань боксеров. — Подготовился? — Обижаешь, — хмыкает Феликс, залезая в карман, из которого выуживает два таких же серебристых квадратика, что и в прошлый раз. Однако бровь Хенджина скептически выгибается, и тот начинает смотреть на него с плохо скрываемым подозрением. Но сегодня — на трезвую голову — такое выражение лица только забавляет. — Ну что, Хван Хенджин? — хихикает себе под нос Ли. — Почему ты так смотришь? Я же сказал, — рывок вперед и горячий шепот в самые губы: — что ждал тебя ве-е-есь день. Последнее слово тонет в порывистом поцелуе, в котором Хенджин терзает его губы зубами и сразу зализывает языком, будто выпрашивая тихие стоны. Не отрываясь, он обвивает талию парня одной рукой, приподнимая, и быстро стягивает с него штаны вместе с боксерами. Опустив на прежнее место, слышит тихий скрип трения разгоряченной кожи о поверхность инструмента. Затем приподнимает его ноги, сгибая в коленях, и помогает снять остроносые ботинки, что мешают полностью избавиться от строгой ткани. Брюки летят на банкетку, обувь теряется в ножках фортепиано. Пальцы Енбока, повязавшего платок Хенджина на одно запястье, вплетаются в его волосы на затылке, пока тот зубами вскрывает пакетик смазки. — Только не тяни сегодня, умоляю… — почти скулит Феликс, наблюдая за тем, как густые тягучие капли стекают по фалангам. Хенджин же только блудливо ухмыляется и быстро чмокает его в уголок распухших губ. Разводит колени Феликса пошире и вместе с тем пристает губами к шее, медленно спускаясь к ключицам, затвердевшим соскам, ребрам, прессу… — Хван Хенджина-а-ах… Имя срывается в приглушенный собственной рукой стон, стоит лишь почувствовать горячие губы на дернувшемся от неожиданного прикосновения члене. — Расслабься, — шепчет Хенджин, обжигая головку дыханием. И вновь вбирает ее, обводя языком. Феликс затыкает рот ладонью, сдерживая голос изо всех сил, ведь вместе с первым покачиванием головы Хенджин прикасается ко входу. Сначала медленно кружит вокруг, почти как языком возле сочащейся уретры, испытывая чужое терпение. Но долго его не мучает. Осторожно надавливает, проникая одним пальцем внутрь, и принимается активнее насаживаться ртом на изнывающий член, отвлекая от возможных неприятных ощущений. Но, вопреки его мыслям, Енбоку до одури приятно. Хенджин медленно водит рукой и на контрасте энергично двигает головой, то дразня кончиком языка уздечку и облизывая каждую венку, то всасывая щеки, то проезжая небом по головке. Второй палец добавляет через пару минут, когда Енбок уже начинает ерзать, безмолвно прося большего. Он держится свободной рукой за его волосы на затылке, слегка натягивая у корней, но не давит, позволяя Хвану двигаться так, как ему удобно. Вставляет между тихими стонами рваные горячие комплименты, от которых горят уши, а горло расслабляется, пропуская член глубже. — Бля-я-я, Хван Хенджин, — закатывает глаза Ли, почувствовав, как стенки горла сдавливают его головку. — Если ты продолжишь в таком темпе, то долго я не продержусь… Ты слишком ахуенен… С влажным звуком Хенджин выпускает член изо рта и облизывает уголок губ, глядя на него снизу вверх. — Потерпи еще немного… С этими словами в Енбока входит третий палец, выбивающий из уст Феликса звонкий стон. — Еще. — Он запрокидывает голову, не замечая, как Хенджин выпрямляется. — Еще, прошу, еще… Хван на пробу несколько раз чуть быстрее толкается рукой внутрь и сгибает пальцы, надавливая на одну из тугих стенок, стимулируя случайно найденную простату. Феликс заваливается на спину, закусывая запястье, на которое намотан платок, чтобы заглушить перемежающиеся со скулежом стоны. Но спокойно насладиться процессом ему не дает склонившийся над ним парень. Просунув свободную руку между телом Енбока и лакированной поверхностью инструмента, чуть прогибает его в пояснице и начинает осыпать порхающими поцелуями покрывшееся испариной тело. У Феликса под закрытыми веками яркие пятна мелькают. Хенджин прикусывает зубами его сосок и ускоряется, практически трахая парня пальцами. — Хван Хенджин… Его имя, произнесенное сорванным голосом Енбока, обволакивает уши и будоражит душу. Нужно как-то остановиться, чтобы дать ему что-то кроме пальцев. То, чего он так хотел. Напоследок надавив на простату, медленно выскальзывает из податливого тела под аккомпанемент расстроенного выдоха. — Я же почти… — Я знаю, — перебивает его Хенджин, стягивая с себя футболку. — Не все сразу, ангелок. — Чертила, — наигранно зло плюется Ли. Хван на это тихо прыскает, а тот добавляет, мутным взором разглядывая высокий потолок аудитории: — Самый сексуальный чертила. — Это точно комплимент? — усмехается парень, что уже избавился от оставшейся одежды и раскатывает по пульсирующему члену презерватив. — А ты как думаешь? — нахально ухмыляется Феликс, приподнимаясь на локтях, после чего его ехидная улыбочка меркнет, а кофейные глаза в золотом сиянии очерчивают обнаженное тело Хвана. Тот уже хищно надвигается на Феликса, перебравшись с банкетки на крышку фортепиано, пока он взглядом подмечает каждый рельеф, налитые мышцы и красивый длинный член, увитый набухшими венками, который Ли не смог как следует рассмотреть в прошлый раз. А ведь Хенджин действительно сексуальный. Даже слишком… — Ты чего? — навис над засмотревшимся парнем Хван. Слегка раздвинув своим коленом его бедра, склоняется ниже, утыкаясь носом в шею, и тихо-тихо, с беспокойными нотками в голосе спрашивает: — Передумал?.. — Еще чего, — мгновенно спохватывается Енбок и лукаво щурится, обхватывая его шею ладонью. — Наоборот, хочу, чтобы ты побыстрее мне вставил. Он резко притягивает Хенджина к себе, сминая влажные губы своими. Тот улыбается в поцелуй, отвечая не менее пылко и жадно. Ведет рукой от груди к узкой талии и вновь проскальзывает меж поверхностью и телом, прижимая к себе. Но Феликс внезапно давит на его плечо ладонью, еле слышно прося поменяться местами. — Как скажешь, — улыбается Хван, перекатываясь на спину и утягивая за собой Енбока, чтобы помочь ему оседлать бедра. Лакированная поверхность приятно холодит лопатки, а подтянутый пресс греют скользнувшие по нему ладони Ли. Игривый взгляд из-под опущенных ресниц обжигает губы и грудь, и любимый голос произносит возбуждающее: — Будь тише… Хенджин хочет усмехнуться с вернувшейся ему фразы, ведь из них двоих громче себя ведет именно Енбок, но тот без предупреждения обхватывает его член, направляя в себя, и резко насаживается до самого основания. Аудиторию заполняет громкий гортанный стон, смешанный с блаженным мычанием, что заглушил прижатый ко рту платок. Голос Хвана заполняет каждый уголок, и, кажется, даже струны фортепиано, спрятанные за крышкой под ними, откликаются на него своим дребезжанием. — Бля-я-ять, Енбок, — уже тише стонет Хван, крепко обхватывая его бедра подрагивающими руками. Тот лишь ерзает, привыкая, и с коварной улыбкой начинает понемногу двигаться. Полы его соскользнувшей с плеч рубашки развеваются в такт покачиваниям, щеки розовеют, а тугие стенки крепко обволакивают пульсирующий член. Ли чуть наклоняется вперед, теперь сам нависая над Хваном, и упирается руками в лакированную поверхность по обе стороны от его груди. Закусив нижнюю губу, заглядывает в глаза, ловя золотистые лучи света, отражающиеся в расширенных зрачках. Он двигает тазом, выпуская член из себя наполовину, и плавно насаживается обратно, сжимаясь. — Бля, Енбок-а, — закатывает глаза Хван и резко обнимает ладонями его ребра. — Как ты там хотел? — Облизывает нижнюю губу, разглядывая растянувшуюся в предвкушении экстаза улыбку на веснушчатом лице. — Глубже? — Согнув колени, он подмахивает бедрами и подкидывает Феликса, наслаждаясь сдавленным стоном. — Быстрее? Потянув парня вперед, прижимает его к своей груди, покрываясь мурашками от трения кожи о кожу, и еще раз подмахивает бедрами. Затем еще и еще, с каждым разом ускоряясь и разнося по аудитории звуки влажных шлепков и слившихся воедино стонов. — Да… Да, Хван Хенджин. — По шее, которой коснулось дыхание Феликса, тоже бегут мелкие мурашки. Чтобы хоть как-то приглушить ласкающие слух Хенджина вздохи, Енбок впивается зубами в его плечо. Хван отзывается на это тихим шипением и вплетает в волосы парня свои пальцы, прижимая к себе еще ближе. Плотнее, крепче… Зубы сменяются губами, втянувшими медовую кожу. Енбок зализывает свой укус и отстраняется, разглядывая распускающийся алый след. — На мне, значит, следы оставлять можно, а на тебе — нет? — тяжело дыша, усмехается Хван, мягко поглаживая его волосы. Феликс пропускает еще один звонкий стон из-за очередного глубокого проникновения и поднимает на Хенджина свой затуманенный удовольствием взгляд. — Если так хочется… — вставляет он между быстрыми толчками, — то… можешь оставить там… где точно не будет видно… В зрачках напротив загорается непонятный огонек, и Феликса быстро сгребают в охапку, меняя их местами. — Хван Хенджин? — зовет Енбок и закусывает губу, почувствовав неприятную пустоту. Однако в следующее мгновение уже едва ли не вскрикивает, когда одна рука парня крепко обхватывает его член, а пальцы второй вновь проскальзывают внутрь, начиная быстро стимулировать простату. И без того разгоряченное тело обжигают пылкие губы склонившегося к нему Хвана. Он размашисто проводит языком по внутренней стороне бедра и всасывает покрывшуюся мурашками белоснежную кожу. Хенджин поднимается выше, оставляя засосы на мечущемся из стороны в сторону парне. Хочется оставить на шее, груди, за ушком, и чтобы все знали, чьих губ это дело. Чтобы никто не заглядывался на его горячего ангела. — Нет-нет… — скулит Феликс, крепко сжимаясь вокруг его пальцев. — Вернись, пожалуйста… Вернись. И Хенджин вновь не может ему отказать. Но, перед тем как перевернуть Енбока на живот, игриво проходится языком по его мошонке, прокладывая влажную дорожку до головки. — Бля-а-ах… — стонет Феликс. Он еще не успел осознать произошедшее, как Хенджин уже снова входит, вынуждая закусить собственное предплечье. Он хватается за края крышки фортепиано, вдавливая Феликса в его поверхность своим телом. Наслаждается дребезжанием струн и ругательствами, слетающими с чужих губ вместе со вздохами удовольствия. Грудь Енбока с тихим скрипом трется об инструмент, что контрастирует своей прохладой с жаром их тел. Хенджин оставляет короткий поцелуй на тыльной стороне шеи и зубами цепляет воротник сбившейся рубашки, а после уже рукой избавляет Феликса от последней вещи, что мешает ощутить его жар своей грудью. Белоснежная ткань летит в сторону, толчки становятся еще более глубокими, и только Хенджин хочет прижаться к нему всем телом, чтобы кожа к коже, сердце к сердцу, как его глаза округляются. Теплый свет из коридора лижет спину Енбока. Взгляд цепляется за влажную от пота кожу меж лопаток. Там, на месте, где у ангелов должны расти крылья, набита птица. Не нежный голубь и не величественный лебедь. А хищная сорока с цепкими лапами и пронзительным взором. Контуры крыльев резкие, будто птица готовится к стремительному крикливому полету. Хенджина пьянит еще больше, рваные движения набирают темп, а громкость более не контролируемых стонов Енбока нарастает. В голове жарким пламенем всплывает расшифровка названия группы DPD, и его прошивает словно током. Иллюзия разбивается вдребезги. Енбок не был музой — тихой, святой, дарующей благодать. Он — гордый, земной, бросающий вызов. Его глубокий голос не звучал божественным гимном, а его красота — не дар, а оружие. — Пиэрида… — очарованно шепчет Хван и прижимается губами к татуировке. Феликс его практически не слышит, в ушах звучат только биение сердца и отголоски собственных стонов. Глаза закатываются, ногти цепляются за отполированную поверхность. — Хван Хенджин… — звучит сводящий с ума голос. Феликс приподнимается на ватных руках, безмолвно прося перевернуться, и Хенджин ему помогает: выходит на мгновение, закидывает одну ногу себе на плечо и резко входит до самого конца, проезжаясь головкой по простате. Енбок хватается за его плечи, тянет на себя, не специально царапая кожу, и передает стон из губ в губы, который Хенджин охотно ловит. Сладкая нега дрожью растекается по телу, и Хвану думается, что, даже если их сейчас застанут прямо на этом чертовом фортепиано, он не остановится. Разделит будоражащий оргазм на двоих, позабыв обо всем, что происходит вокруг. Пальцы смыкаются в кольцо, принимаясь водить по всей длине члена Феликса, губы терзают другие, впитывая стоны, языки сплетаются в бешеном танце, ладонь сминает податливую кожу внутренней стороны зацелованного бедра… — Давай… давай, — молит извивающийся Енбок, из тела которого Хенджин выбил не только душу, но и рассудок. Голова непроизвольно запрокидывается, но он почти насильно опускает ее и обхватывает ладонями щеки Хвана, заглушая его губами свой крайний, протяжный стон. Хенджин и сам уже на грани. Толкается несколько раз, разнося по аудитории звонкие шлепки кожи о кожу, и входит до упора, изливаясь вместе с Феликсом. — Ма-а-ах… — выдыхает Енбоку на ухо, чувствуя, как собственный член пульсирует, заполняя презерватив. Ли весь сжимается, крупно вздрагивая, и после обмякает под музыкальное сопровождение тяжелого дыхания Хвана и перезвона потревоженных струн инструмента. Высокий потолок все еще кружится перед глазами разнеженного Хенджина, что уже на протяжении долгих минут лежит на крышке фортепиано в объятиях своей Пиэриды. Уставший, едва ли не засыпающий Феликс устроил голову на его плече и выводит кончиками пальцев незамысловатые узоры на голой груди. — Это было даже лучше, чем я себе представлял, — шепчет, легонько царапнув кожу. — А ты представлял? — усмехнувшись, дразнится Хенджин и поддевает его подбородок, чтобы оставить на опухших губах невесомый поцелуй. Феликс лукаво ему улыбается и оставляет этот вопрос без ответа, роняя голову обратно на плечо. Хван мягко поглаживает его спину, чувствуя, как за ладонью тянутся мурашки, и пробегается пальцами меж лопаток. — Почему сорока? — выдергивает парня из блаженной прострации своим внезапным любопытством. — У них же не самое позитивное значение… — У меня в нее вложен свой смысл, — лепечет Ли, поддавшись порыву и коротко поцеловав Хвана в подключичную ямку. — Какой? — Свобода, — отзывается Феликс, в чьем голосе проскальзывают тяжелые нотки. — Тогда почему не голубь? — Потому что сороку невозможно контролировать. Ее нельзя запереть в клетке, нельзя приручить… И в этом ее свобода. — Енбок шумно сглатывает и прижимается к Хенджину крепче, закинув на него ногу. Он молчит несколько мгновений, будто обдумывая, стоит ли продолжать, но в конце концов выдыхает: — Моя татуировка значит, что я не хочу и не буду соответствовать чужим ожиданиям. Я буду тем, кто я есть, со своим характером и всеми недостатками. Хенджин улавливает в его тоне то, что, возможно, тяготит Енбока на протяжении уже долгого времени, но решает не допытываться и не заниматься раскопками. Если Феликс захочет, он сам все расскажет, а сейчас пусть его тело окутывают трепет, наслаждение и руки Хвана. Совсем позабыв о времени, Енбок практически засыпает на груди Хенджина, но вскоре подлетает вместе с ним как ошпаренный, когда ручка двери в аудиторию с шумом дергается. Они скатываются с крышки, наспех подбирают раскиданные повсюду вещи и прячутся за инструментом. Чуть высунувшись из укрытия, Хван замечает в окошке недовольное лицо уборщицы, что бухтит себе что-то под нос и пытается разглядеть в темноте помещения хоть что-то. Она еще раз на пробу дергает ручку и раздраженно закатывает глаза. Как только ее лицо в окошке сменяется привычными стенами коридора, парни быстро натягивают на себя одежду, и Енбок хватает Хенджина за руку, спешно ведя за собой. — Куда?! — громким шепотом спрашивает парень, когда Феликс подводит его к окну. — Она за ключами пошла, хочешь объяснять ей, почему мы заперлись тут и сидели в темноте? Давай, не тормози! Он распахивает окно и подталкивает Хенджина к подоконнику, на который тот сразу взлетает, заслышав скрежет ключей в замке. Сиганув с первого этажа на застеленный листьями газон, оборачивается и вытягивает руки, поманив ими ухмыляющегося Енбока, который прыгает прямо в его объятия, когда за спиной раздается ошарашенный возглас недовольной женщины. — Бежим! — смеется Енбок, ловя восхищенные искры из глаз напротив. Переплетя свои пальцы с чужими, тянет Хенджина за собой в опустившуюся вечернюю мглу. Они бегут, распинывая пожелтевшие листья ботинками, и тихо хихикают себе под нос, только крепче сжимая руки. Беспрерывно пробежав пару кварталов, Феликс наконец останавливается и упирается руками в колени, пытаясь отдышаться, пока Хван ругается на самого себя из-за того, что оставил гитару в пропитанной страстью аудитории. Ли хихикает и убеждает его в том, что уборщица ее уж точно не прикарманит, а затем шумно выдыхает и машет рукой в сторону. — Ну, мне туда… Пока, Хван Хенджин. Он одаривает парня теплой улыбкой, что окутывает жаром остывшее тело, и уже начинает разворачиваться, но запястье оказывается в плену чужих пальцев. Хенджин не может отпустить его просто так. Не может оставить все как есть — в подвешенном состоянии и с открытыми вопросами. Не хочет потом гадать: напишет или нет? Стоит ли написать самому? Встретятся ли они теперь и обменяются ли приветствиями, если ничего не предпринять? Поэтому он решает сделать шаг, чтобы направить их взаимоотношения в нужную, правильную сторону. — Может… — резко растеряв всю свою уверенность, неловко начинает, перебегая от одного кофейного глаза к другому, — сходим куда-нибудь на неделе? Улыбка Енбока растягивается еще шире, а глаза озаряются блеском. — На свидание зовешь? — щурится, скрывая свои эмоции за иронией. Хенджин шумно сглатывает и разжимает свои пальцы, позволяя им соскользнуть ниже, чтобы обхватить его ладонь. Набрав полную грудь воздуха и собрав осколки своей решимости по крупицам, резко выдыхает: — Да. И теперь до дома его будут провожать воспоминания о сияющих бездонных зрачках и слова, что эхом звучат в ушах голосом Енбока: — Почему бы и нет.

***

Хенджин вновь всю неделю прокручивал в голове тот вечер вторника. Все эти взгляды Енбока, его слова, действия, чувственные поцелуи… и то, что он согласился встретиться, ведь что-то значат? С тем, кого просто хочешь трахнуть, на свидания не ходят. Значит, у Хенджина есть шанс. И проебать этот шанс отчаянно не хотелось. Он ломал голову, думая, как же его удивить и куда сводить. Но все подготовленные варианты отпали, когда Феликс написал ему в один из вечеров, что просто хочет сходить в кино. Фильм выбирали вместе, устроившись на подоконнике в коридоре музыкальной школы. Пока Сынмин ходил за кофе, Хенджин листал афишу и узнавал у Енбока о его предпочтениях. Тот, в свою очередь, уложил свой подбородок ему на плечо и то недовольно фыркал на мелодрамы, то скептически щурился на ужасы. Само свидание, из-за которого Хенджин жутко переживал до вспотевших ладошек, прошло просто отлично. Они в унисон тихо хихикали на забавных моментах фильма, комментировали развязавшуюся на экране драму и рассуждали о том, как ее можно было бы решить. А еще осторожно переплетали пальцы и целовались во время темных сцен. За этой встречей последовала еще одна. Затем еще и еще. Они понемногу делились моментами из своих жизней, не боясь доверять что-то сокровенное. Переписывались по ночам и украдкой целовались в туалете музыкалки. Хенджину нравилось проводить время с Енбоком, и по сияющим глазам он понимал, что это было взаимно. Хван корил себя за трусость, ведь, если бы он переборол неловкость и подошел к нему раньше, возможно, их связь бы успела обрасти целой тонной общих воспоминаний. А может… все сложилось так, как и должно было. Предложение стать парой было чистой формальностью, но когда Хенджин услышал от Енбока согласие и получил игривый поцелуй в уголок губ, едва ли не прыгал от счастья до небес. Оглядывался назад и не верил, что его Пиэрида действительно теперь с ним. Что он имеет полное право открыто целовать, обнимать и злобно зыркать на похотливых девчонок, обмазывающих Феликса своими плотоядными взглядами. Сынмин, как только узнал, что Енбок и есть тот самый Феликс из DPD, сначала чуть не потерял сознание, а потом принялся названивать Чану и рассказывать о том, что третий год учится бок о бок с их виртуозным вокалистом-клавишником. Чан лишь позабавился с его реакций, после чего по громкой связи поздравил ребят с тем, что они обрели поддержку и опору в лицах друг друга, и лично пригласил Хвана на их следующий, уже собственный концерт. На одной из прогулок Хенджин признался, что совсем не ожидал увидеть парня в новом амплуа — образе Феликса, ведь и правда считал его святым и правильным. Тот только рассмеялся и сказал, что Феликс — и есть настоящий он. За маской «правильного» Енбока, всегда опрятного и примерного, стоит его семья. Династия музыкантов, что с самого детства строго пресекает любые увлечения, настаивая на том, чтобы сын тоже сидел на банкетке и стучал по клавишам. — Я говорил, что хочу петь, но мать мне все твердит, что орать в микрофон может каждый, а чувствовать инструмент, тем более фортепиано, — нет, — с толикой грусти делился Феликс. Его семья была очень консервативной, почти все знаменитые пианисты, и он должен был им соответствовать. Прилипшее к нему в музыкальных кругах «Ли Енбок — сын Ли Джувона» ограничивало. Никаких драных шмоток, только классический, примерный вид, а вместо прогулок с друзьями — занятия за фортепиано и повышение квалификации. Феликс набил себе татуировку, когда втайне от семьи присоединился к DPD. Он не собирался всю жизнь идти на поводу у родителей, затаптывая свои желания и интересы. Прятать характер за желтым налетом прилежности и скрывать ориентацию — тоже. Его целью стала свобода, которую он надеялся обрести после переезда, ведь если Енбок будет жить не под одной крышей с родными, то контроль значительно снизится, а там, может, и вовсе сойдет на нет. Но, чтобы съехать хотя бы на съемную квартиру, ему нужно устроиться на подработку, а из-за очередного обучения в музыкалке и репетиций с группой на нее сейчас не было времени. С этой темы, из-за которой у Хенджина сжалось сердце за своего Енбока, тот съехал достаточно плавно, признавшись, что Хван зацепил его с самой первой встречи. Но в силу того, что парня всю жизнь окружала одна чопорность, не стал сближаться, когда он променял свой свободный, дерзкий образ на все эти рубашечки и брючки, от которых Феликса уже тошнило. Хенджин тогда подавился своим кофе — он так отчаянно хотел привлечь внимание, а на деле все вышло с точностью до наоборот, ведь Феликсу понравился он настоящий, когда был самим собой. Следом Ли не без смущения поделился тем, что действительно из-за долгого отсутствия секса хотел подцепить на том самом концерте, где они были на разогреве, хоть кого-то. Много над этим думал, потому что никогда не связывался ни с кем на одну ночь, но желание уже переливалось через край. И, когда Хенджин налетел на него, в душе даже обрадовался, что именно он свалился как снег на голову в тот вечер. Ведь, несмотря на налипшие маски консерватизма, Феликс не переставал заглядываться на парня. Тогда Хенджин понял, что сама судьба в тот день подтолкнула его согласиться на предложение Сынмина, а затем отсыпала решительности в карман, чтобы он наконец осмелился найти свою темную музу в толпе и поговорить, а впоследствии переплести их сердца и пути.

***

Это Рождество они праздновали в компании Сынмина и участников группы Феликса. После того как Минхо и Джисон спалили их и обвинили Хенджина во всех грехах, им все-таки удалось поладить. Чан с Сынмином напились самыми первыми и, даже не дождавшись полуночи, отрубились на диване, так и не закончив свою историю про школьный выговор за сорванный урок. Минхо завороженно наблюдал за тем, как Джисон играет перебором на своей акустической гитаре, и выпросил у него попробовать, но только оглушил парней сорванными нотами и едва не порвал струны. Поддатый гитарист предложил ему попытаться еще раз и остался единственным мучеником в комнате, готовым слушать этот музыкальный ужас, потому что Хенджин, поморщившись, увел Феликса в другую комнату. Уже там, в своей спальне, он поглядывал на часы, чтобы не увлечься пылкими поцелуями и не пропустить полночь, потонув в своем парне. Руки скользили по телу, гранича между нежностью и страстью. Он каждый раз будто заново изучал его изгибы и каждый раз чуть ли не стонал в голос, когда Феликс нагло потирался о него своим пахом. Но все эти ласки пришлось прервать, как только часы показали все нули. В это Рождество Хенджин подарил Феликсу ключи от своей квартиры, реализовав мечты об обретении свободы. Но куда более ценным подарком стало сердце, что он протянул ему в ладони со словами о любви. Что он ценит его любым: правильным Енбоком, взбалмошным Феликсом, музой, Пиэридой… Не важно. Любит таким, какой он есть. Феликс со слезами на глазах бросился ему на шею и в ответ протянул свое… А ведь он даже и не думал, что этот художник, что пошел за другом учиться играть на гитаре, попадется ему в коридоре музыкальной школы и сможет осчастливить, трепетно окутав любовью.