the world we knew

С Ночи Восстания Китти клянётся себе больше никогда не вызывать духов. Устойчивость к магии возвращает ей молодость и почти возвращает силы — возвращает всё, кроме цвета волос. Наверное, у Бартимеуса нашлось бы объяснение, но Бартимеус числится в официальном списке уничтоженных в Ночь Восстания демонов, и она не собирается его тревожить, потому что чувствует — он всё ещё есть; Китти отказывается от поста в правительстве и от всех должностей из длинного списка, которые предлагает ей Ребекка Пайпер, красит волосы, вспоминает про приглашение Якоба и уезжает из Лондона. В Брюгге действительно хорошо, мирно, спокойно, много библиотек и кружков по интересам, и именно там Китти встречает его. Его родители — британцы, уехавшие из Империи задолго до его рождения, и зовут его — какая ирония — Джон. Джон Стоукс. Он старше Китти на семь лет и выше её на голову, уже получил образование, в Бельгии это запросто, выучился на египтолога и знает языков больше, чем Китти считает допустимым для приличного человека: немецкий, французский, классический среднеегипетский, коптский, а ещё иврит, греческий и шумерский. Он охотно подсказывает Китти, с чего начать — собственное незнание греческого до сих пор вызывает у неё глухую досаду, — помогает ей с грамматикой и произношением. У этого Джона тёмные волосы, синие глаза и ослепительная улыбка — когда он улыбается, левый уголок рта у него поднимается чуть выше правого, и на щеке появляется очаровательная такая ямочка. На третьем свидании Джон спрашивает у Китти разрешения её поцеловать; после пятого свидания Китти, отчаянно храбрясь, затаскивает его в постель; через год она говорит «да» быстрее, чем успевает осознать, на что соглашается. Глядя на помолвочное кольцо у себя на пальце, она думает о Натаниэле — совсем недолго. Родителям Джона она нравится: спокойные и безупречно воспитанные люди, оба лингвисты, они в восторге от её диалекта и от того, что отец Джона назвал «неуёмной энергичностью» и «потрясающим жизнелюбием». Китти и правда любит жизнь, как оказалось. Она получает образование, учит языки, ездит с Джоном на раскопки, читает с ним лекции; Джона интересует история цивилизаций, её — история магии, точнее, влияние магии на историю цивилизаций. После свадьбы девять месяцев в году она живёт не в Лондоне — в основном на юге, где солнечно и жарко: Каир, Багдад, Самарканд; честно говоря, ей больше не нравится Лондон, этот город не похож на тот, который она знала, но всё в нём говорит ей о прошлом: новые, недавно построенные здания, парки на месте пожаров и пепелищ, мемориальные плиты, памятники. Китти исполняется восемьдесят лет; она и не думала, что доживёт до этого возраста — если она продолжит в том же духе, то станет такой же старой, как бабушка Гирнек когда-то. Про бабушку ей напоминает Якоб — в его семье все долгожители. У Китти трое детей и шесть внуков, и иногда её подмывает вызвать Бартимеуса, просто чтобы подразнить его насчёт «унылой и одинокой старой карги». В восемьдесят пять лет Китти кажется, что она стоит на вершине холма и смотрит вниз, на дорогу, по которой сюда пришла. Теперь она понимает, почему старики так любят вспоминать прошлое — мир, который они знали. Мир, которого больше нет. Беда в том, что Китти не с кем вспоминать: Джон ушёл два года назад, Ребекке Пайпер уже десять лет как поставили мемориальную плиту «Премьер-министру от благодарных сограждан», а Якоб в прошлом году Китти не узнал. Время неумолимо, и однажды Китти думает: пора нарушить клятву; она посылает Джоан, свою младшую внучку, купить благовония, свечи и мелки, сама чертит пентакли — без книг, по памяти, свой — ровно такого размера, чтобы хватило поставить спущенные с кровати ноги (нигде не написано, что так — запрещено), и последним штрихом смазывает линию внешнего круга. Спустя положенные девятнадцать секунд на мгновение ей кажется, что он примет облик Натаниэля, и сердце больно сжимается, но Бартимеус постоянен в своей любви и в своей ненависти. — Слушай, Китти, ну это какое-то издевательство над всеми принципами магии! — возмущается Бартимеус, разглядев её пентакль. — Меня ни разу не вызывали с этакой небрежностью, вот возьму и сожру тебя — будешь знать! — Тебя Раскалёнными Иглами угостить? — поджимает губы Китти, откинувшись на подушки. — У тебя задница из пентакля торчит, никаких Игл сегодня. — Тогда попробуем ещё разок? — Зачем я тебе, Китти? — он становится серьёзным, и в тёмных глазах Птолемея ей чудится ласковая печаль и ещё что-то, древнее, как скалы и пески, не то вечная скорбь, не то слишком долгая память. Он подходит ближе и садится в изножье кровати, скрестив ноги; от него пахнет зноем и льном. — Поговори со мной, — Китти осторожно касается смуглого колена, горячего, словно мальчик, которым Бартимеус обратился, весь день провёл на солнце. — О том, что было в ту ночь. И они говорят; до ужина, до темноты, до полуночи; и когда Китти начинает клонить в сон, а глаза у неё слипаются, она не столько видит, сколько ощущает, как Бартимеус встаёт и наклоняется к ней. — Доброй ночи, Китти, — говорит он, и она чувствует поочерёдное легчайшее прикосновение к своим векам — нежное, как трепет крыльев ночной бабочки.