Осенние шёпоты

      Рону снился лес. Абсолютно чужой, рожденный в глубинах дремучего страха. Стволы деревьев здесь были черными и скользкими, будто обугленными, и стояли так тесно, что между ними не пробивалось ни единого луча лунного света. Не было ни ветра, ни шелеста листьев, только тишина, в которой его собственное дыхание казалось неприличным, предательским шумом.       Он бежал. Не помнил, откуда и как долго, только знал, что должен бежать. Дыхание рвалось из груди горячими, прерывистыми клоками пара. Периодически Рон спотыкался о корни, едва не падая, и тогда, на несколько секунд, прижимался к шершавой коре дерева, замирая. В эти моменты тишина наваливалась на него тяжёлым, живым гнётом. Он вслушивался в неё до боли в ушах, пытаясь уловить за пределами собственного бешено бьющегося сердца любой звук, что указал бы на расстояние до погони.       За ним наблюдали, пристально следили — он точно знал. И не мог определиться, что хуже: попасться в их мягкие лапы или сойти с ума в этой нескончаемой ночи.       По коже бегали противные мурашки. Холодно, одиноко, страшно. Но что ещё страшнее: кто-то явно забавлялся, эхом повторяя его шаги.       Рон слышал едва уловимый, сухой шелест, будто кто-то перебирал засохшие горошины. Замер, прижавшись спиной к шершавому стволу, пытаясь вобрать в лёгкие звуки всего мира. Шелест нарастал, множился, превращался в отвратительный, размеренный цокот. Это не был звук множества твёрдых, острых окончаний, ударяющих о камень, о корни, о землю. Ритмичный, как метроном в самом кошмарном уроке зельеварения.       Рон обернулся.       Из мрака между деревьями на него смотрели десятки пар крошечных, блестящих чёрных точек. Они двигались строем, отлаженным и пугающе синхронным. И были огромны. Каждый — размером с кружку для сливочного пива, с мохнатыми, переливающимися синевой брюшками и жвалами, пощёлкивающими в такт их стремительному бегу.       У Рона перехватило дух. Он рванулся с места, не разбирая дороги. Страх, густой и кислый, подкатывал к горлу. Он не помнил, кто он. Не помнил про волшебство, про палочку, лежащую, верно, где-то на тумбочке в тёплой спальне, а никак не в кармане. Он был просто мальчиком, затерявшимся в лесу, за которым гналась его самая жуткая фобия.       Цокот тысяч лапок настигал его. Казалось, они бегут не только сзади, но и с боков, и даже впереди, предвосхищая маршрут. Внезапно лес расступился, образовав огромную чащу, где деревья образовывали свод, сплетенный из клейкой паутины. И в центре этого естественного собора, на троне из спрессованной земли и костей, сидел Он.       Арагог.       Его размеры были чудовищны, даже больше, чем в реальности. Тело цвета черненого серебра, испещренное шрамами, чуть колыхалось. Поблескивающие жемчужинки — глаза были обращены в никуда, но Рон чувствовал — старый вожак знает о его визите. Лапы, покрытые густыми, щетинистыми волосками, медленно, с мерным поскрипыванием, перебирали грунт. Каждое движение исполнено древней, безразличной мощи.       — Маленький Весссли… — прозвучал голос. Он исходил отовсюду: из-под земли, из самого мрака, вибрируя в костях Рона. И напоминал скрежет каменных жерновов, перемежаемый сухим треском ломающихся сучьев. В нём не было злобы. Была лишь холодная, хищная уверенность.       — Ко мне приполз ещё один двуногий… — продолжал Арагог, и его жвалы, огромные, как садовые вилы, медленно раздвинулись, издав влажный, щёлкающий звук. — Мой народ голоден. Они хотят… развлечься.       И тогда цокот превратился во что-то иное. Чёткий, отрывистый, дробный стук.       Меньшие пауки, те, что гнались за ним, выстроились в шеренги и принялись отбивать чечётку, их мохнатые тушки подрагивали в такт. Чаща огласилась оглушительной, хаотичной какофонией щелчков и цоканья, обретших ритм.       Шипение складывалось в слова, в навязчивый, проникающий прямо в череп припев: «Тан-цуй, Ве-сли, тан-цуй! Пля-ши, ры-жий, пля-ши!»       Арагог издал звук, который должен был быть смехом, но походил на грохот оползня, на то, как десятки скелетов одновременно трясутся в железном сундуке. Его огромное брюхо сотрясалось, а лапы, поднявшись, отбивали тяжёлый, зловещий ритм по земле. БУМ. Бум-бум-цок. БУМ. Бум-бум-цок.       — Пляши, дитя волшебников, — проскрежетал он с издёвкой. — Покажи моим детям танец твоего рода. Последний танец.       Рону казалось, что ноги вот-вот сами собой исполнят его желание. Он вжался в дерево в попытке скрыться, стать невидимым, но ощущал на себе пристальные взгляды тысяч крошечных глаз и вездесущее внимание их короля.       Рон снова бросился бежать. Он даже скоро различил сквозь свисающие клочья паутины трепетный, жёлтый, такой родной и такой пугающий огонёк — фонарь Аргуса Филча. Он колыхался вдалеке, мерцая, как заблудшая звезда в этом подземном мире ужаса.       Так близко. Но горло сжалось тугой петлёй. Оказаться во власти Филча ночью?       Он наблюдал, как жёлтый огонёк медленно удалялся, покачиваясь, и с его исчезновением последние крупицы надежды растворились в липком мраке.       — Он не поможет тебе, — пьяняще прошипел Арагог. — Никто не поможет. Ты — наша добыча. Наша… игрушка.       Пауки стали сходиться, образуя вокруг него кольцо. Цокот их лап отдавался в висках пульсирующей болью. Арагог медленно приподнял переднюю лапу, нацелив её прямо на Рона.       — ТАНЦУЙ! — прошипело эхо, ударив по барабанным перепонкам.       Рон отшатнулся, споткнулся о корень и полетел назад...       … в нечто мягкое и тёплое. Знакомый запах дерева, лаванды для постельного белья и мятной леденцовой конфеты ударил в нос, вытесняя запах гнили и страха.       Рон облизал пересохшие губы и уставился на дверь гриффиндорской спальни.       — Пауки! Пауки заставляют танцевать степ, - сонно пробормотал он. — Я не хочу танцевать.       — Заколдуй их, Рон, — послышался столь же сонный голос справа, а затем сладкий зевок.       Гарри лежал на соседней кровати, приподнявшись на локте. В лунном свете, падающем из высокого окна, его очки блестели двумя бледными кругами.       Рон с трудом перевел дух. Слова рождались где-то глубоко внутри, вылезая наружу с трудом, обрывками кошмара.       — Заколдовать, — подтвердил он, взял с тумбочки волшебную палочку и внимательно на неё посмотрел, вспоминая нужные заклинания. Решительно кивнул. — Заколдовать. Сейчас... Я заколдую... Так заколдую, — и с силой шлёпнулся обратно на подушку.       Сомкнув веки, он позволил тенистым сводам леса сомкнуться вновь, но на этот раз его не встретила прежняя беспомощность. Внутренним взором он уже видел их — этих мохнатых, цокающих насмешников и громадного Арагога, довольно потирающего длинные, тонкие, цепкие лапки. Воздух, густой от запаха влажной земли, заполнил лёгкие, но теперь в нём читалась холодная ярость. В конце концов, это его сон!       Волшебная палочка стала продолжением руки, твёрдым обещанием возмездия. Пусть готовятся. И скрежещущий смех Арагога лишь подогревал жгучую, почти злорадную решимость. Уголки грозно поджатых губ Рона дрогнули в предвкушении боя.       Пусть только попробуют заставить его танцевать теперь! Первый же паук, осмелившийся приблизиться, узнает, на что способен разгневанный волшебник с палочкой наизготовку и запасом обид, копившихся с первого курса.