Осенние шёпоты

      — Возвращайтесь в Нору! — скомандовал Грюм.       Так началась операция под кодовым названием «Семь Поттеров».       И Поттером была она...

      Им хотелось танцевать, не видя никого вокруг. Не меняя позы, не размыкая рук. Казалось, сама музыка, льющаяся из волшебных инструментов, существовала лишь для двоих, застывших в центре вселенной, что сжалась до точки биения их сердец. Это был их день. Их свадьба.       Она смотрела ему в глаза и боялась опустить взгляд вниз, ведь под ногами подрагивала, шелестела и кружилась пожухлая осенняя листва — Флёр слышала ясно этот голос предчувствия: она, Билл, все гости — только лишь мотыльки у порога неминуемого вечного сна.       Её губы поняли:       — А будет весна?       Билл держал её осторожно, но крепко, как драгоценность, которую боялся уронить, но и выпустить не мог. Его губы, склонившиеся к её уху, были так близко, что лишь она одна могла расслышать шепот, затерявшийся в музыке и смехе гостей:       — А будет ли лето?       Ещё одно. Ещё не одно. Флёр кивала, пусть и не знала.       Вейловская кровь, даровавшая ей чарующую внешность, сейчас делала её уязвимой, остро чувствующей грядущую стужу.       Если будет зима... то холодной и мёртвой.              Будет лето! Не мог же лгать солнечный свет, пойманный в любимых длинных рыжих волосах! Но почему-то именно сейчас он предательски мерк, едва проявившись. И шрам на красивом лице, оставленный оборотнем Сивым, вдруг налился ядовитой кровью.       В сердце сыпались тонкие острые льдинки страха. Но Флёр продолжала парить в своем белом свадебном платье, где черные паутинки-кружева сплетались в причудливый узор, похожий на крылья. Из последних сил она смеялась в голос, подбрасывая остроты, сияя для гостей, но внутри трепетала. Каждой частичкой души, каждым атомом. Невесомая, с отчаянной жаждой ловила любимый взгляд и взгляды родных — Артура, Молли, сестренки.       Как может всего этого не быть?              Лицо, изуродованное шрамами... Мадам Помфри сказала, что они никогда не исчезнут. И в самой глубине своих материнских мук, затуманивших разум, Молли была в этом убеждена. Она не произносила вслух запретов — её воспитание и врожденная доброта не позволили бы ей быть столь жестокой даже в отчаянии. Но её молчание стало ледяной стеной. Она сидела у кровати сына, как часовой, охраняющий его не только от физической боли, но и от предстоящего, как ей казалось, удара судьбы — разочарования и ухода той, чья красота теперь казалась ей жестокой насмешкой над изуродованным лицом Билла. Каждый взгляд, который она бросала на Флёр, был полон немой жалости к сыну и горького предвосхищения: «Скоро она не выдержит. Уйдет». Она пыталась оградить его сердце, готовя к неизбежному, по её мнению, концу. Именно эта тихая, удушающая уверенность и была самым страшным запретом для Флëр — не на вход в палату, а на место в жизни Билла.       Луна в высоких арочных окнах больничного крыла той ночью была яркой, но неполной. Молли Уизли, изможденная горем, наконец сомкнула веки в тревожной дремоте и прерывисто дышала, бессменно сидя возле койки сына.       Воздух гудел от невысказанной боли, исходившей от Билла. Даже во сне его тело было напряжено, мускулы на скулах подрагивали, а из горла вырывались хриплые, зажатые стоны. Новые, ужасные шрамы на его светлой коже казались в лунном свете живыми, извивающимися червями.       Флёр тихо вошла и села с другого края. Она не плакала, не выпускала его горячую руку. На её аристократичном лице отразилась маска сосредоточенного, почти отстраненного от всего остального мира, внимания. Она слушала его боль, впитывала в себя, как губка. В ней шевелилось древнее, унаследованное от бабушки-вейлы.       Флёр медленно поднялась. Босые ноги коснулись холодного камня. Лунный свет упал на неё прямым столбом, и она замерла в нём, будто на сцене.       Затем её тело стало меняться — пугающее и величественное проявление иной природы. Шея вытянулась, кожа на лице натянулась и потемнела, приобретая текстуру полированного рога. Нос и подбородок слились, вытягиваясь вперед, формируя длинный, изогнутый клюв. Прекрасные жемчужного цвета волосы втянулись, словно ушла вода, обнажая остроугольную, птицеподобную голову. Из спины с тихим хрустом вырвались на волю крылья — огромные, перепончатые, покрытые не перьями, а мелкими, переливающимися в лунном свете чешуйками, словно у гигантской бабочки или дракона.       Она была больше не Флёр. Она была вейлой — духом ночи, древним и грозным.       Она танцевала... Её движения были лишены человеческой плавности — угловатые, резкие, полные странной, хищной грации. Она не касалась пола, а будто скользила над ним, и чешуйчатые крылья чуть шелестели, рассекая воздух в ритуальном танце — заклинание, рождённое из самой плоти.       Она описывала круги вокруг койки Билла, указывая клювом на его раны, но не касалась их. Словно вырезала боль из воздуха вокруг него, вытягивала её невидимыми сетями своей магии. Широко распахнутые крылья отбрасывали на стены и потолок пульсирующие тени, которые сливались в гипнотический узор. Каждый поворот, каждый взмах крылом был направлен на одно — сломать хватку боли, выжечь яд оборотня.       Билл, погруженный в кошмар, вдруг замер. Его стоны прекратились. Веки, отягощенные зельями и истощением, дрогнули и медленно приподнялись. Сквозь пелену горячки серо-зеленые глаза, мутные и неосознающие, устремились к существу, танцующему в лунном свете.       В затуманенном сознании, на самой грани яви и бреда, это видение слилось с образами из сказок, которые ему читали в детстве, с мифами о хранителях и целителях. Сжатое в тисках агонии тело, наконец, расслабилось, дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Он видел чудо. Видел... свою Флёр. И с этим чувством снова погрузился в сон, но на этот раз — темный, бездонный и мирный. И Мэрлин с ними, со шрамами.       В этот момент скрипнуло кресло. Молли, разбуженная тишиной, сменившей стоны сына, открыла глаза.       Она увидела, как странное, покрытое чешуей существо с птичьей головой и огромными крыльями склонилось над Биллом. А затем, внимательно посмотрело прямо на неё. Знакомым... пронзительным взглядом.       Молли не издала ни звука. Она просто смотрела, и по её щекам текли тихие, горячие слезы. Благодарности за сына, за его покой, купленный такой ценой. И за невестку, которая оказалась не хрупким мотыльком, а существом, способным призвать древнюю магию, чтобы стать щитом для того, кого она любила.       Осень... Печальная, душная осень. Так рано. Сегодня ведь только первое августа. Гниющий и спертый запах, перемешанный с ароматом цветов.       Один лишь взмах волшебной палочки Тёмного Лорда, и этот хрупкий мир рухнет. Огненный дождь в прах обратит и белоснежные крылья Флёр, и её солнце, которое она не выпустит из объятий.       Но пока Флёр танцевала. Флёр улыбалась. Пусть век мотыльков недолог — этот день, этот танец, эту любовь она проживет, как первый и единственный.       — Возвращайтесь в Нору! — скомандовал Грюм.       Так началась операция под кодовым названием «Семь Поттеров».       И Поттером была она. Билл вскочил на фестрала, подавая ей руку.       А она не сядет вперёд. Ни за что.