Touch me.

Любовь. Что это такое? Для одних — ураган чувств, неистовство сердца, рвущееся из груди, как птица в клетке. Для других — вечное пламя страсти, которое не в силах потушить ни штормы, ни время. А для кого-то любовь — тихий райский остров весенним утром - оазис гармонии и тишины среди бушующего хаоса. Но что же такое любовь на самом деле? Чимин знал ответ. Любовь — это удушающая боль, предательство, обман и сотни невидимых ножей, вонзающихся тебе в спину именно в тот момент, когда меньше всего ждёшь удара. Это сорванный до хрипа голос со вкусом солёных слёз на губах. Это шрамы под длинными рукавами толстовки — шрамы, которые невозможно забыть, как ни перебинтовывай, и которые никогда не перестают болеть. Чимин ненавидел любовь… но в глубине души он тайно мечтал о той любви, которую видел на страницах любимых книг, о той любви, которую чувствовал с экранов телевизора при просмотре любимых сериалов, над которыми плакал до глубокой ночи, мечтая встретить в своей жизни такую же однажды. Он мечтал о той чистой, нежной, мягкой, как лучи утреннего солнца с весенним прохладным ветром, любви, что сверкает ярче звёзд в безмолвном небе, что превосходит по красоте любую сказку, что когда-либо была рассказана. Той, что была не просто чувством, а светом, что освещает самые тёмные уголки души, оазисом среди пустыни. Но он был твёрдо уверен: любовь — это ад, и он её ненавидит. Любовь — не для него. В любовь верят маленькие дети, читая книжки со сказками про принцев и принцесс, но он больше не маленький ребёнок, чтобы верить в сказки. Раздаётся резкий, громкий пикающий звук, что ударяется от стен, словно солнечные зайчики, и вместе с бликами луны на стенах выпрыгивает на покрытую ночной прохладой улицу, унося с собой эхо женского голоса из динамика: — Сегодня, 30 октября, в 18:30 по варшавскому времени состоится ваш перелёт Варшава — Лондон из аэропорта Фридерика Шопена. — голос затихает, и его сменяет стрекот сверчков за окном, прерываемый редким шелестом крыльев пролетающих птиц. Из-под тяжёлого, тёплого одеяла раздалось недовольное ворчание, ленивое и невнятное. Чимин закрыл глаза ещё плотнее, пряча голову под одеялом полностью и закутываясь ещё сильнее, параллельно вздыхая и устраиваясь ещё удобнее. — Чёртов будильник, — пробормотал он с нотками недовольного ворчания. — Ненавижу тебя. И твою мать тоже ненавижу. Дом, в котором находился Чимин, был не просто красивым — он был воплощением мечты, сделанной руками лучших архитекторов страны, выстроенным с таким мастерством, что даже скептики, привыкшие ко всему относиться с презрением, останавливались на тротуарах, чтобы хоть на миг задержать взгляд на его величии. Это был большой, один из самых больших особняков в городе, если даже не в стране, деревянный, двухэтажный, коричневого, уже посеревшего от неумолимого времени цвета, с белоснежной крышей, окрашенной в цвет весенней ромашки. В те дни, когда Чимину едва исполнилось пять и он учился складывать свои первые цифры, играя с цветными кубиками на ступенях своего родного дома, сбегая от нянюшек. Это был уютный, со всеми удобствами дом в посёлке под названием «Лапенки», на самой окраине города Гродно, в тихом, спокойном районе, полном частных домов и закрытых территорий, с лесом на самой границе города, уводящим к самой пограничной территории Польши, полной собак, грозных военных — туда, где контроль и власть заполняют лёгкие одним вдохом, — полями, сквозь глубину которых проложены железные дороги с иногда проезжающими поездами, и летающими над ними белоснежными, как первый снег, аистами, с изредка гуляющими коровами и отбивающими копытами ритм лошадьми. Это был тихий район, в удалённости от суеты, шума и голосов города. Казалось, именно в этом уголке земного шара, среди мирной обстановки, можно было постичь истинный смысл жизни и обрести долгожданный покой. В этом месте не было места для банд, драк и краж; шумные компании обходили его стороной, а полиция наведывалась сюда лишь для проверки — не более. Послышалось лёгкое поскрипывание, сплетённое с шелестом ткани, а за ним последовал длинный, ленивый вздох с причмокиванием губ под одеялом, сопровождаемый явным недовольством, выражаемым тихим ворчанием. Из-под тяжёлого, тёплого одеяла на свет показалась макушка Чимина — чёрная, словно ночное небо, с непослушными прядями, в которые были вплетены тонкие атласные ленты с написанным на них словом «Barbie». Вокруг массивной кровати, стоящей точно в центре комнаты, раскинулись десятки подушек пастельных оттенков. Среди них уютно расположились плюшевые медведи всех мастей и размеров — от гигантского, ростом почти с самого Чимина, до миниатюрных. Справа, вдоль стены, поднимались два стеллажа, выполненные в форме деревьев, ветви которых, словно живые, тянулись вверх к потолку и в нём же растворялись. Один был забит до отказа книгами: от первого издания волшебного «Гарри Поттера», источающего запах старой бумаги, до пыльных томов захватывающего «Шерлока Холмса». Второй стеллаж был святыней внутреннего ребёнка: коллекционные куклы, аккуратно расставленные по коллекциям и сериям — первые выпуски Monster High 2009 года, эксклюзивные ComicCon Ever After High, старинные Барби, каждая до сих пор в своей коробке, нетронутая временем, как маленькая капсула прошлого. Рядом — фигурки Мстителей. А чуть ниже — полочки памяти. Дипломы, грамоты, первые печати в журналах, вырезки из интервью, фотографии с показов в рамочках и аккуратно заламинированные билеты в Болгарию, Францию, Испанию, Корею — каждый билет хранился в защитной плёнке и блестел при попадании солнечных лучей; при пристальном взгляде можно было заметить отпечатки пальцев по краям. На соседних полках уютно расположились сувениры, коллекционные карточки, журналы и магниты со всех тех городов, которые посетил Чимин. Они были разнообразными: от жаркой, залитой солнцем Тосканы до промёрзшего, хрустящего снегом рождественского Петербурга. Некоторые полки уже начинали пустовать — вещи с них аккуратно сняли и упаковали в первый чемодан, и казалось, что в пустоте уже начала собираться пыль. У широких окон — каплевидное кресло-кокон, набитое подушками, захваченное десятком фигурок Funko и парой потрёпанных книг, брошенных в спешке сборов. Чуть дальше, напротив выполненных полукругом окон, виднелась софа с невысоким читальным столиком. Чемоданы — раскрытые и полупустые, в хаотичном беспорядке набитые вещами. Из приоткрытого окна проникал прохладный сентябрьский ветер. Термометр показывал +6 градусов; ночь только вступила в свои владения, а значит, к середине дня столбик дойдёт до +15. И вдруг — глухой, резкий удар снизу, — что-то тяжёлое сорвалось и обрушилось на пол. Одеяло слетело с кровати, сброшенное паническим движением, а Чимин — испуганный и растрёпанный — вынырнул на свет, моргая большими, широко открытыми от ужаса глазами и задерживая дыхание, будто один вдох может его выдать. Он быстро оглядел комнату, при этом всматриваясь в каждую вещь на полках, каждую куклу, каждый билет, сгибая палец за пальцем на ладонях, да прокручивая кольца для спокойствия во время подсчёта. Всё на месте? Всё ли на месте? Книги? Куклы? Билеты? Чимин всегда ходил в кольцах, их было по пять–шесть на одной ладони; крайне редко его можно было увидеть без колец. Их у него была целая коллекция размером с широкий ящик — с разными вариантами и размерами на каждый палец. Без колец он чувствовал себя голым, а тревожность повышалась стремительнее, чем термометр в 30-градусную жару, заставляя ногтями царапать нежную кожу рук. Осторожно, затаив дыхание, он медленно, почти в замедленной съёмке, сполз с кровати, подходя к дверному проёму. Блестящая ручка, отполированная до зеркального блеска вчерашней уборкой, отразила его испуганное лицо, когда он коснулся её дрожащей ладонью и медленно, будто в замедленной съёмке, повернул — настолько медленно, что она не издала ни звука. Чимин чётко помнил, как провожал матушку на самолёт — к его тёте в Грецию, после последнего празднования дня рождения матери с друзьями, которые долго не могли приехать, и встреча их намечена лишь в Лондоне. Отец, в свою очередь, уехал на вручение награды и проведение конференции в Сеуле. А повар и дворецкий покинули дом ещё неделю назад — с официальным увольнением и красивым прощанием. На сегодняшний день в доме никого не должно быть. Абсолютно никого. Замки закрыты, сигнализация включена. Или, по крайней мере, так ему казалось. Сглатывая, осторожно, шаг за шагом, он переставлял ноги — словно в детстве, когда играл в «пол — это лава» или когда представлял вместо пешеходного перехода монстра, который его вот-вот съест, — переносил вес с одной ноги на другую. Его движения — плавные и тихие, будто пол под ним может обрушиться в любой момент, или в дом вломятся бандиты, и начнётся жестокая бойня. В его воображении возникли картины: от ужасающего убийства грабителем до грозного воровства собственного тела якудзой. Вопрос о том, «как мог появиться якудза на окраине Беларуси?», не волновал его в этот момент; внутренний голос подсказывал ему, что любая ошибка может привести к катастрофе и концу собственной жизни. Подходя к громоздкой лестнице, ведущей на первый этаж, юноша замер, вдохнув воздух полной грудью; тихо, совсем незаметно, снимая с спинки кресла в коридоре серый кардиган и накидывая его на свои плечи. Приготовившись задержать дыхание, — ведь у лестницы была ужасающая особенность: одна из ступенек поскрипывала. Но вот какая — Чимин за 12 лет так и не запомнил. Шаг, и… Снизу раздаётся громкое: — Чимин? Ты проснулся? Стук сердца стал настолько бешеным, что отдавался гулом в ушах, отбивая ритм по ушной перепонке, которая, казалось, ещё немного — и лопнет, оставив юношу в тишине на вечность. Руки затряслись, кольца начали до противного, раздражающе липнуть к коже, а ноги стали такими ватными, что казалось, следующим шагом будет полёт по лестнице до самой входной двери. Сжимая челюсть с силой и впиваясь в перила, Пак делает решительный шаг. Он встретит свою смерть смело, он будет смотреть ей в глаза. Он умрёт храбро, с честью как Тони Старк. Ещё шаг, ногти царапают поверхность перила, и кажется, сейчас отломят кусок от перила. Когда он настроился бежать обратно в свою комнату, голос снизу смягчился, выдавая родное: — Чимин? Минни? «Минни» — услышав данное слово, Чимин отпускает перила и с стремительным выдохом, чувствуя расслабление в теле, сопровождаемое сменой страха на гнев в глазах, со скоростью гепарда преодолел расстояние с верхней ступени до кухни с такой скоростью, что злосчастная ступенька не издала даже звука. — Юнги, мать твою! — восклицает Чимин, ворвавшийся на кухню с такой скоростью, что почти уронил своим прибытием столовые приборы, лежавшие у края столешницы. Последовавший грохот был бы громким и резким, но рефлексы Юнги были быстрее: он поймал приборы — все разом — в метре от пола, и в уголках его рта заиграла победная усмешка. — Не зря я лучший баскетболист сезона, а? — сказал Юнги, торжествующе поднимая приборы и оставляя, да проворачивая ложку между пальцев, как будто это был трофей. Чимин, выдыхая, закатил глаза, на дрожащих ногах сделал шаг назад, а за ним ещё шаг и, упираясь спиной в столешницу рядом с краном, стоящим у окна, с медленным вдохом, сопровождаемым попыткой унять дрожь в теле, оставшуюся после паники и частое сердцебиение, провёл руками по волосам, взъерошивая их, и, проводя руками по шее, положил руки на груди, прокручивая кольца на пальцах. — Ты понимаешь, как я сейчас перепугался? Что ты… что ты вообще здесь забыл? — спросил Чимин, переводя взгляд на Юнги с вопросительно приподнятой бровью и прикушенной губой. От стресса Чимин всегда начинал жевать собственные губы, поэтому те всегда были в ранках. — Ты мне три года назад дал вот эти ключи, — со стола Юнги берёт ключи с их фирменным знаком и, легко подбросив их в руке, начал голосом имитировать друга: — со словами «дорогой, хён, заходи, как душа пожелает, тебе тут всегда рады». Ну, моя душа пожелала. — Ты напугал меня до полусмерти! — всё ещё сопровождаемый эмоциями, на ватных ногах, Чимин схватил со стола, стоящего между ним и Юнги, недавно поднятую ложку и наставил её на друга так, словно это было самое опасное в мире оружие. — Я… я думал, мне придётся отбиваться от якудза или чего-то в этом роде! — Тебе действительно пора перестать смотреть сериалы, Минни, — Юнги усмехается, сдерживая громкий смех от наставленной на него ложки, опираясь руками о стол, стоящий между ними. — Возможно, ты удивишься, узнав, что некоторые звуки на кухне — это обычные звуки готовки. — Он разворачивается наполовину и рукой показывает на сковородку, полную оладьев. — Да и якудза водятся лишь в Японии; в Беларуси — разве что остатки ЦРУ. Юнги полностью повернулся и начал снимать последние оладьи со сковородки под тихое Чимина: «Подумаешь, может, у них отпуск». Чимин, наконец, чувствуя пришедшее к телу спокойствие, забрался на любимый барный стульчик с собранным на сиденье из буковок собственным именем, пришитым к креслу ещё в детстве, когда он учился шить и решил, что первое, что необходимо сделать ниткой, — пометить собственный стул, а то вдруг украдут. Переводя взгляд на своего друга и наблюдая за тем, как аккуратно и красиво он снимал оладьи со сковороды, подбрасывая порой их в воздухе, Чимин почувствовал, как чувство безграничной, такой большой, что не измерить ни словами, ни описать, любви заполняет его сердце до краёв. Любви к Юнги. Совсем скоро, меньше чем через полгода, их дружбе исполнится шесть лет — шесть лет безграничного доверия и нескончаемой поддержки: ни ссор, ни конфликтов, ни даже слова плохого. Шесть лет безграничной любви. Они познакомились, когда Чимину было 17, летом 2019 года; тогда его сознание терзали нескончаемые голоса, словно незаметный, невидимый демон сжимал горло своими чёрными когтями и тихо нашёптывал на ухо. Куда бы он ни шёл, что бы ни делал, что бы ни чувствовал — они находили его везде, всегда и всюду, загоняя в самые тёмные уголки души и сковывая тело ледяными невидимыми цепями, заставляя кричать до срыва голоса. Они заставляли сомневаться в каждом шаге, каждом действии, каждом слове: «А ты правильно сидел? С ровной спиной?», «А твоя прическа точно была ровной?», бесконечно осуждая и сравнивая, бесперебойно крича: «Им точно было противно смотреть на тебя! Ты видел свои неуложенные волосы?», «Они, наконец, могут отдохнуть от твоего противного голоса! Что за девчачий голос?» — сковывая тело и заставляя делать то, чего он абсолютно не желал. Его тело не принадлежало ему — он был лишь марионеткой в руках голосов, он был гостем в своём теле, он не жил — он выживал. Про него можно было смело сказать: «Заперт в собственном теле». Он делал то, что хотели невидимые голоса в голове, он шёл у них на поводу, и ему было негде от них укрыться. Его тело — тюрьма, а разум — клетка. Голоса были основой торта, а вишенка именовалась «социофобией». Каждый шаг, каждое слово, каждое действие — всё сопровождалось нескончаемым страхом; каждый выход за пределы дома, каждое открытие калитки и взгляд на других людей — нескончаемой паникой, биением сердца, что быстрее скачущей лошади, и криками в голове, что громче, чем выстрел из пушки. Казалось, вот ещё немного, совсем чуть-чуть — и они обернутся и заговорят, и заговорят о правде, о ненависти, о том, как устали притворяться. Ещё минута — и удар прилетит; ещё мгновение — и руки окажутся на твоём горле и задушат, и твоё тело никогда не найдут. И тогда появился Юнги. Он стал глотком чистого воздуха. Он стал спасением, светом, пронзающим непроглядную тьму. Казалось, будто он прорезал пузырь страха и ненависти невидимыми ножницами и прогнал тьму фонарём, полным надежды, — горящей и по сей день. Юнги был тем лучом света, который пробил трещину в его ледяной тюрьме, впуская воздух весны и позволяя дышать. Их знакомство началось случайно: Чимин не мог уснуть и написал ночью пост в Твиттере о своей любимой группе; Юнги прокомментировал его — и, хотя никто уже не помнил, что именно там было сказано, тот момент стал отправной точкой их истории. Один короткий пост связал их судьбы. Всего один пост положил начало шестилетней дружбе. Чимина восхищала мудрость Юнги; казалось, у него есть невидимая связка ключей — ключ к каждой душе и каждому сердцу, ведь он всегда знал, что и как сказать, и всегда попадал в цель. Юнги никогда и никого не осуждал, он понимал смыслы и мотивы поступков людей, видел потаённые смыслы каждого действия, и казалось, что сердца и души людей для него — открытая книга. Юнги был необычным человеком; говорили, что он «видит души людей». Ты мог быть безэмоциональным, без какой-либо эмоции на лице, но Юнги сразу всё понимал и, садясь рядом, спрашивал: «День не задался? На работе проблемы?» — и всегда попадал в цель. И для Чимина он всегда был тем, кто держит в руках свет, освещая путь, каким бы мрачным он ни казался. Ему всегда казалось, что дети из богатых семей, про которых говорят «родились с золотой ложкой во рту», — злые, вредные и холодные; они словно ледяная скала, которую ничем не пробьёшь, либо молоток, который прибивает ко дну земного шара своими словами и поступками. Но со встречей с Юнги всё это изменилось — он поменял свои взгляды на богатых детей. Юнги был из состоятельной семьи, одной из самых влиятельных семей в сфере автомобилей: именно его семья положила начало так называемым «умным» машинам. Юнги никогда не был жестоким, грубым или холодным. Он помогал каждому: ещё в 15 лет он создал свой фонд помощи людям в тяжёлой ситуации, а в 16 в свободное время ездил в фургоне по Нью-Йорку и помогал нуждающимся. В какой бы ситуации ни был человек, как бы мало они ни были знакомы — Юнги выслушивал каждого и помогал найти верный путь. Некоторые говорили, что он — ангел, посланный самим Богом для помощи людям. У Чимина за 23 года было множество друзей: с кем-то он объездил многие страны Европы, кого-то ждал каждое утро под школой, с кем-то сбегал к границе и бегал от пограничников под лай собак, прячась среди лесных деревьев, — но никто не был как Юнги; ни с кем рядом он не чувствовал себя «дома», ни с кем рядом он не мог лежать в тишине часами, ни с кем рядом он не ощущал себя свободным, ни с кем рядом он не мог дышать так открыто, так легко, так полно — только с Юнги. Чимин всегда мечтал о брате; он мечтал о друге, как Стайлз Стилински у Скотта Маккола, как Эллисон у Лидии, как Стелла у Блум; он мечтал о родственной душе. Он мечтал о том, с кем сможет обсудить всё подряд, сказать что угодно, выложить свою душу как открытую книгу и всегда получить поддержку, — о человеке, который поддержит в любую минуту; брате, который протянет руку помощи, когда ты на самом дне; брате, который придёт вечером, вытрет твои слёзы и скажет: «Давай посмотрим твой любимый мультфильм? Мы, конечно, уже раз 30 его смотрели. Но какая разница, ведь ты так его любишь». У мамы Чимина была сестра — его крестная тётя, и всё детство Чимин был с мамой и тётей — они были как «не разлей вода»: казалось, ни топор, ни пила, ни огонь — ничего, абсолютно ничего не разлучит этих двоих. Они отвозили Чимина в лагерь вместе, встречали у ворот вместе, его тётя всегда была второй, кто поздравлял на день рождения после матери; под дверьми школы его всегда ждали мама либо тётя; в любой ненастный день Чимин приходил к маме, и они вместе шли к дому тёти. Его мама и тётя провели всё детство вместе, росли вместе, на кружки ходили вместе, были в разных классах и параллелях — но всегда шли друг к другу на переменах. Но шли месяцы, весна сменяла зиму, осень — лето, и годы утекали, и Чимин смирился, что он один, он абсолютно один; он учился быть наедине с собой, поддерживать себя, учился быть себе опорой и поддержкой, пока однажды, в 16 лет, на его, казалось, абсолютно никому незаметный пост не ответил Юнги — и Чимин понял: есть связь сильнее физического родства, кровного родства; есть связь, перед которой кровное родство — ничто. Чимину всегда казалось, что их с Юнги души связаны невидимой нитью, а каждый раз, слыша теории о духовных родственниках или космических семьях, он говорил себе, что Юнги — его духовный брат. И, вспоминая всё это — все те препятствия, все те проблемы и трудности, которые Чимин преодолел с Юнги, вспоминая всю ту историю, что произошла за шесть лет их дружбы, — губы сами собой расплылись в счастливой улыбке, а в душе зажглось солнце, яркое, тёплое солнце под названием «любовь», которое заполнило собой всё тело — до кончиков пальцев. Неизвестно как, но мысли о Юнги всегда согревали сердце Чимина, и каким бы ненастным ни был день — мысли о нём заставляли Чимина сиять. — Шесть сорок. Через двадцать минут — семь часов, — приподняв правую руку и невозмутимо взглянув на циферблат аккуратных тонких золотых часов с изящным ремешком из чёрной кожи и гравировкой на стекле, произнёс Юнги. Мягкий отблеск светлой гравировки на задней крышке напоминал о дне знакомства с Чимином; эти часы были подарком на 3-ю годовщину их дружбы, они были заказаны прямо из Кореи, чтобы частичка родины всегда была рядом. — На границе сейчас небольшая загруженность, если верить сайту пограничной службы. Волна школьных групп прошла ещё две недели назад. До Варшавы нам шесть часов пути, а в аэропорту тебе нужно быть за два часа до вылета. — Опустив руку, он поднял спокойный, полный тепла и любви взгляд на друга, поднося чашку с кофе к губам: — Малышик, ты чемодан собрал? Чимин летал только частными рейсами; у него была своя команда — он оплачивал им всё по пути, а если они были в другой стране по работе — оплачивал прилёт. Он знал их уже шесть лет: он знал их поведение, знал их реакции, их истории жизни, их семей; он не был с ними близкими друзьями, но считал их больше, чем просто работниками. Его команда летала с ним ровно пять полных лет, и ни один член экипажа не был изменён. — Знаешь, ты иногда напоминаешь мне мою маму. Ты в курсе? — сказал Чимин с легкой усмешкой, растянув губы в тёплой улыбке. Юнги ответил лёгкой усмешкой с тихим: «О да, это удивительная женщина; мне бы её талант в скорости сборов», — растворившимся в последнем глотке кофе. Когда Юнги сделал последний глоток кофе и поставил стакан с изображением Хондэ в посудомоечную машину, хлопок двери отозвался внутри Чимина пустым эхом. Он медленно соскользнул со стула, тяжело поставив ноги на холодный пол, и, окинув кухню взглядом, полным тихой печали, словно прощаясь с чем-то важным, его голос прозвучал тихо, срываясь на последнем слове: — Хён, когда ты уезжал из Нью-Йорка ко мне… тебе… тебе не было больно? Ты не тосковал? — Чимин по привычке затянул края рукавов кардигана до самых кончиков пальцев и обнял себя руками, чуть сжимая собственные плечи в ладонях. Юнги большую часть своей жизни провёл в Штатах; свою родину — Корею, Сеул — он покинул в шесть лет, в момент окончания садика; его взросление, юность и подростковые годы прошли в Трайбеке — микрорайоне Нью-Йорка. В Нью-Йорке Юнги был не только ангелом — как его прозвали СМИ: «Нью-йоркский ангел, дающий шанс начать жизнь снова», — но и местным знатоком улиц: он часто сбегал с уроков, пар, от работы через окно собственной комнаты и уходил гулять по улочкам, заворачивая то в одну сторону, то в другую. Юнги знал, что Нью-Йорк кишит ненормальными, бандами, преступниками, и вообще за поворотом может оказаться смерть с косой. Но разве это остановит подростка с бурлящими гормонами в крови? Ему была интересна каждая улочка, каждый поворот, каждая тропинка; он искал новые пути, скрытые места, тайные кафешки — или, может, даже… забытые сокровища? Ему хотелось нового — того, о чём не говорят блогеры, о чём не пишут журналы. И, конечно, он нашёл не один тайный закоулок. Тайных проходов, спрятанных улиц и ярких мест. Хочешь что-то новое? Неизведанное? Не отмеченное на картах? Хочешь ярких ощущений? Тебе — к Юнги. Он знает каждый поворот, каждую улицу, каждый кирпич этого города. — Знаешь, малышик, — Юнги осторожно убирает прядь волос Чимина за ушко, поправляя и окончательно убирая падающую ленточку с прядок, — ты будешь скучать по этому месту, дому, городу, улицам; ты будешь плакать и рваться назад; тебе будут мерещиться запахи и места родного города — и это нормально. Часть твоего сердца навсегда останется здесь, потому что здесь ты рос, взрослел, здесь ты переживал важнейшие этапы своей жизни, здесь твоё гнёздышко. — Он осторожно поправляет края кардигана Чимина и убирает лишние ниточки. — Но ты ещё сюда вернёшься. Когда мы уезжаем, нам всегда кажется, что это навсегда и мы никогда не вернёмся. Но это не так: ты ещё сюда вернёшься; тебе всего 23 — не 50, не 60, не 70; ты ещё прилетишь сюда, и не раз. Чимин медленно повернул голову в сторону Юнги и, сжимая свои плечи ещё сильнее в ладонях, сделал шаг, сокращающий между ними расстояние, и с тихим шмыганием носа прижался к Юнги. Это была одна из любимых привычек Чимина — подойти и так просто, без объятий, без каких-либо слов, прижаться всем телом и тихо стоять, ждать, пока обнимут; а Юнги без слов всегда понимал необходимое и, аккуратно обнимая друга, успокаивающе поглаживал по спине, изредка слыша тихое мурчание. От этого Юнги дал Чимину прозвище «китти»: он как котёнок — прижмётся, мурлычет и носиком о шею трётся, а ещё любит игрушки; настоящий котёнок, только в сумку не поместится — слишком уж большой. Так они простояли в тишине, лишь изредка разбавляемой мелодичным движением маятника в больших напольных часах из семейной коллекции; даже дыхания не было слышно. Так они бы и простояли дальше, если бы не раздался бой часов, ударившийся о стены и убежавший невидимым призраком на второй этаж дома, оповещая о наступлении нового часа и приближающемся полёте. — Пора, — Юнги мягко поглаживает Чимина по волосам, оставляя тёплый поцелуй на макушке; нежно поглаживает плечики, пробегаясь по спине и стараясь расслабить, чуть покачиваясь с Чимином для расслабления младшего. — Малышик, — Мин останавливается, снова убирает прядки Чимина, пробегается пальцами до ладошек Чимина и расслабляюще поглаживает. — Я буду ждать тебя на улице, хорошо? — в ответ получает легкий кивок головы. — Умница, спускай чемоданы, я буду на улице. Юнги делает пару шагов к выходу, и прохлада вместе с наступающим одиночеством начинает невидимо обнимать Чимина, от чего тот слегка вздрагивает и, обнимая себя руками, качает головой, как бы говоря Юнги: «Всё хорошо, я справлюсь». Они уже давно понимают друг друга без слов. Чимин развернулся и, в последний раз окидывая кухню взглядом, почувствовал, как тоска своими жёсткими когтями сжимает сердце в леденящих ладонях. И вдруг, будто в кино, словно кто-то включил проектор за спиной или ты оказался во временной воронке, перед глазами начали возникать образы. Вот маленький восьмилетний мальчик, урвавшись от нянюшек, впервые готовит маме торт, который потом закончится испорченной плитой и сгоревшей массой. Вот тот же мальчик, только на три года старше, учится готовить свой первый салат и по незнанию взрывает яйца в микроволновке — ему казалось, что так быстрее. Вот он ещё старше — с бабушкой на кухне, на Рождество печёт любимый апельсиновый пирог; он впервые учится работать с тестом и запекать в духовке — и впервые ничего не взорвалось и не сгорело. Вот ему четырнадцать, и он готовит вместе с мамой пиццу: уже многое умеет и почти всю пиццу сделал сам — и вышло, на удивление, очень вкусно, его в тот день не переставая хвалили. Чимин чувствует, как холодная слеза бежит по щеке, слышит, как она ударяется об пол; сердце сжимается в тисках. Ему так хочется переступить этот порог, переступить эту ткань времён, закрыть глаза, зажмуриться сильно, почувствовать запах пирога из плиты, открыть глаза — и рядом бабушка рассказывает о тесте, шутит о своих попытках готовить в его возрасте; у её ног крутится «Буч» — их семейная собака, а за окном снег украшает белорусские улицы под напевы католиков, идущих со службы, последней перед Рождественской, а в гостиной под ёлкой уже лежат последние подарки от дальних родственников и друзей из других стран. И не надо думать о документах, юристах, нотариусах, выступлениях, речах; и ты не взрослый с большой ответственностью — ты маленький четырнадцатилетний подросток, и всего через пару недель вернёшься в школу к друзьям, и вы построите вместе снеговика, а взрослый мир так далеко и так не скоро. Чимин сжимает кулаки и, чувствуя, как ногти впиваются в нежную кожу, вдруг — словно от дуновения ветра — видения испаряются, как миражи. Он делает шаг и, разворачиваясь быстро, лишь бы не заплакать ещё сильнее, большими шагами сокращает расстояние от кухни до лестницы, ведущей на второй этаж, не оборачиваясь и не обращая внимания на гостиную — словно её здесь и нет. Пак запинается о ступеньку и, чтобы не удариться носом и не сломаться, резко хватается за деревянные перила и широко раскрывает глаза, медленно поднимая голову и пробегая взглядом по ступенькам. И словно в кино, перед глазами проносятся воспоминания, как кинолента. Вот маленький восьмилетний мальчик складывает свои игрушки в большой ящичек — все самые лучшие и классные — чтобы впечатлить как можно больше ребят: его наконец позвали в тусовку самых «классных» в округе, обещали, что даже старшие будут! Он судорожно проверяет каждую игрушку: работает ли каждая деталька, на месте ли механизм, чистая ли она; аккуратно складывает и радостно исчезает за дверьми — он, наконец-то, станет частью большой компании, наконец-то найдёт друзей! Ему всего восемь, а весь мир для него сплошь состоит из добра, а люди на плохое не способны. Но кто же знал, что доброта давно покинула сердца людей. Ему всего восемь, а большая компания новых «друзей» разворовала его игрушки, оставив лишь пустую коробку. Ему всего восемь, а старшие, позвав кататься на новой качели, сбросили с самой её высоты. Ему всего восемь, а проснулся он в полной пустоте — от касания алкоголиков, решивших, что он мёртвый. Ему всего восемь, а люди, оказывается, бывают злыми. Вот на лестнице сидит маленький десятилетний мальчик, у него в руках листочек, на котором красным по белому написано: «99 из 100 баллов». Ему не хватило всего одного балла, чтобы остаться с друзьями, — одного балла, чтобы остаться в своём классе. Ему всего десять, а оказывается, ничто не вечно. Всё, что ты имеешь, могут отобрать в мгновение ока. То, что вы видитесь каждый день, ездите вместе в другие города и называете друг друга «друзьями», — может оборваться в один момент и ничего не значить. Вот одиннадцатилетний мальчик сидит на самых низких ступеньках лестницы; его левая нога вся в крови, кожа разодрана, на руках сплошные ссадины, губы измазаны шоколадом от сырков. За стеной стоят родители и пытаются убедить полицейских: «Нет, он не мог украсть! Он же хороший мальчик, он в церковь ходит, крестик носит, молится каждый день, у него хорошие оценки! Наш мальчик не мог украсть». Ему всего одиннадцать, а оказывается, не все двери открыты. Не всё на земле — общее, и бумажки в руках родителей имеют вес тяжелее камня. Ему всего одиннадцать, а людям нельзя доверять бесконечно, и у мира есть решётки. Вот ему двенадцать: он радостно бегает вверх-вниз по ступенькам, собирает свой чемоданчик в первую поездку с друзьями в другую страну. Его впервые отпустили со школой! Там будут старшие классы, учителя, а главное — море каждый день всего в паре минут ходьбы. И он едет вместе с лучшим другом — как весело им будет! Он берёт любимый фотоаппарат, коллекцию игрушек, альбом для печатных снимков и обязательно дневник, чтобы всё записать; такое событие — он точно потом будет вспоминать его с улыбкой. Но кто же знал, что «толпа» сильнее «дружбы»; кто знал, что быть другим опаснее, чем быть, как все; кто знал, что песни из мультсериала Monster High — не про настоящую жизнь. Ему всего двенадцать, а он оказался абсолютно один в другой стране. Ему всего двенадцать, а лучший друг, с которым они вместе с садика, предпочёл толпу многолетней дружбе. Ему всего двенадцать, а страшная «толпа» решила, что разламывать чужие вещи весело, и на глазах у ребёнка разломала его фотоаппарат на две части — фотоаппарат, подаренный бабушкой. Ему всего двенадцать, а он понял: твоё может быстро стать «чужим», и тебя могут сломать так же, как фотоаппарат. Чимин натягивает рукава сильнее, впивается ногтями глубже — до кровавых кровоподтёков; делает тяжёлый шаг на первую ступеньку и, стараясь смахнуть воспоминания, чувствует, как аромат выпечки и тихая бабушкина песенка уносят его далеко. Вот ему десять, и кажется, что жизнь закончилась, пути дальше нет. Но за стеной он слышит, как тихо напевает любимую песенку бабушка, а мама с тётей зажигают свечки, щёлкая зажигалкой; мама тихо присоединяется к бабушке, пропевая его имя по нотам, — песенка становится всё ближе. Ближе. Вот скрипнула половица, и слышится родное мамино: «Чёрт, забыла о ней», — подхватываемое тётиным: «Исправим, как закончим — сегодня обязательно, точно». И вот из-за стены показываются три родные женские головы — с тортиком на руках, парой зажжённых и несколькими незажжёнными свечками, выложенными буквами на любимом Чиминином польском: «Ты всё равно победитель для нас». Рядом садится мама и, обнимая Чимина за плечи, аккуратно забирает у него листочек с оценкой по экзамену, продолжая подпевать бабушке. И так тепло, так хорошо. Не важно, что за окном льёт дождь; не важно, что он провалился на экзамене с этим чёртовым баллом; не важно, что он больше не со своими друзьями и путь дальше неизвестен: у него есть семья — самое сильное оружие. Вот дверь открывается — и вбегает его собака, радостно лая, вместе с папой и новым кукольным замком. И всё обязательно будет хорошо. Обязательно будет хорошо. Чимин смахивает слезу и делает шаг; за спиной слышит мамино родное: «Ничего, это просто были не твои люди; злые всегда завидуют тем, кто сияет так ярко, как ты». Чувствуется запах тёплого какао, на ладонях покалывает зелёнкой. Слышится отдалённый хлопок двери со стороны гаражей и родной папин голос: «Игрушки для моего мальчика», — а в руках у папы целая куча свёрнутых в подарочную бумагу коробок. И не важно, что дети разобрали его игрушки; не важно, что сбросили с качелей и что сказали старшие. Ничего не важно, пока у него есть семья. Всё будет хорошо, пока у него есть семья. Пак делает ещё шаг и, стараясь сдержать подступающие слёзы, бегом взлетает по ступенькам на ватных ногах и замирает у самой комнаты. Держится считанные секунды — и, не выдержав, падает на колени, чувствуя, как слёзы предательски текут по щекам. Рядом с ним, словно по волшебству, оказывается семилетний мальчик: у него выпал зубик, и, немного шепелявя, он умоляет родителей подарить собачку — клянётся, что будет за ней ухаживать и гулять. Ему нужен всего лишь пушистый друг — и он всё будет для него делать. И вот рядом с ним оказывается такой родной, тёплый, мягкий, пушистый, но ещё маленький и хрупкий, ещё только учится ходить в туалет и спит в обнимку с игрушкой, которую считает мамой, — мопсик по имени «Бучик». Вот он впервые берёт Бучика на руки — он не больше ладоней, такой маленький и крохотный. Вот он с Бучиком подслушивает разговоры мамы по телефону, сидя у края лестницы на втором этаже; Бучик так смешно ворочает головой, болтая ушками, что мальчик чуть не скатывается от смеха по ступенькам. Вот он плачет из-за первой двойки в тетради и не понимает — за что; к нему подползает уже годовалый Бучик и щечкой трётся о коленку, позже и вовсе забираясь на ноги. Вот ему одиннадцать, и он убегает на рассвете с Бучиком в лес у деревни — ведь там точно есть сказочные звери, там всё неизведанное. Так интересно — и с ним есть верный друг! Он бежит рядом и радостно лает, забавно пытаясь схватить низко висящие листики деревьев. Чимин чувствует, как сердце сжимается от боли, а слёзы застилают глаза так сильно, что всё расплывается. Он слышит тихий, отдалённый лай родного пса, кажется, чувствует его шерстку на кончиках пальцев, а внизу тихо напевает любимые песни бабушка. Чимин берёт со стола свою фотографию с Бучиком и, прижимая её к груди, сжимается в комочек, позволяя слезам течь, а плачу — заполнить дом. А мысли бьют в голове так громко, как только можно. А что будет дальше? А вдруг он сейчас уедет и больше не увидит маму, папу, тётю, хёна? Бабушку? А вдруг он уедет, и следующим, что услышит, будет: «Их не стало» — так же, как с Бучем? А если они больше не смогут так посидеть вместе? А если не соберутся? А если бабушка больше не споёт ему песен и они не отметят очередной праздник в стенах дома? А что, если расстояние разлучит их с Юнги навсегда? Что, если он в последний раз держал за руку близких? Чимин трясущимися руками смотрит на фотографию и вспоминает, как однажды проснулся от маминого плача, который показался ему дождём, и на вопрос: «Мамочка, почему ты плачешь?» — увидел сообщение от тёти с местом захоронения своей собаки. Его не было два года — и собака умерла. Что, если он сейчас уедет, и следующей умрёт мама? Или папа? Или бабушка? Или хён? Что если, что если… Мысли становятся столь громкими, что голос срывается на крик, а плач — настолько сильным, что превращается в истерику. Чимин кричит и плачет; он сжимает фотографию так сильно, что стекло трескается и осколки впиваются в ладони. И казалось, этой истерике нет конца и края, как вдруг что-то тёплое ложится на руку. От испуга и размазанного взгляда Чимин резко одёргивает ладонь, сжимается ещё сильнее и начинает испуганно мотать головой. — Малышик… — слышится знакомое, тихое, шепчущее. — Минни. — Хен… я… я… — Чимин заикается в собственных слезах, чувствует, как рот заполняется слезами и соплями, начинает давиться и задыхаться. — Тш-ш, помолчи. Я тебе помогу, хорошо? — Юнги касается колена Чимина и в лёгком поглаживании сквозь штаны ждёт одобрения. Чимин быстро кивает и чувствует, как тёплые ладони Юнги обнимают его тело и отрывают от пола, а к уху тянется шёпот: «Всё хорошо, я отнесу тебя в ванную». Вскоре ощущается прохладная поверхность бортика, и Чимин резко хватается за него, чтобы не упасть, — в ответ слышит: «Всё хорошо, я тебя держу». Юнги осторожно берёт его ладошку и, ничего не говоря, мягко, ватной палочкой, смоченной в эфирном масле лаванды, обрабатывает пальчики от порезов. Мама Чимина несколько лет назад встретила своего нынешнего бизнес-партнёра, и он рассказал ей об эфирных маслах; она убрала из дома лекарства и перешла на масла — поэтому ни спирта, ни зелёнки, ничего подобного в доме не было. Аккуратно обработав ладони и пальчики друга, Мин перебинтовал их и, завязав бантик, сел перед сидящим на бортике ванной Чимином, который крутит головой в попытках увидеть хоть что-то. Едва ощутив, что обработка закончилась, Чимин сразу натянул рукава и крепко сжал ладони. Чимин доверял Юнги, но когда зрение «затуманивалось», оно будто испарялась, уступая место жутким картинам в голове и предчувствию опасности со вкусом давящих стен. Казалось, кто угодно может притвориться Юнги: взять его духи, надеть его одежду и сидеть перед ним. А вдруг его вообще убили и притворились им? — Минни, — Юнги надевает перчатки, что всегда лежат в кармане «на всякий случай», чтобы не сделать Чимину хуже, и ладонями в перчатках осторожно касается рук друга, чуть выше кистей. — Это я, — мягко поглаживая, почти невесомо, в малую долю силы, чтобы не напугать ещё больше. — Это я, всё хорошо, малышик. Чимин кивает, хотя и боится, что эту информацию мог узнать кто угодно; надеется, что это его успокоит. — Ты на самом деле не такой грубый и холодный, каким хочешь казаться, — ты очень тёплый и нежный, словно маленький котёнок. Ты веришь в сказочную любовь и считаешь, что она бывает, а перед сном вместо книг читаешь распечатанные фанфики, которые сам же и распечатываешь на принтере, сшивая страницы. Чимин падает на колени и, медленно выдыхая, дрожащими руками стирает дорожки слёз со щёк; протирая глаза, запрокидывает голову назад, быстро моргает, затем медленно опускает голову и собирает волосы в хвост резинкой с руки. Поднимает виноватые глаза на Юнги, начинает шептать: «Пр…», — но его сразу прерывают. — Не думай извиняться, малышик. Ты человек — всего лишь человек. И не простой: у тебя большая эмоциональность, ты очень чуткий, тонко чувствуешь. Твоя эмоциональность, как огранка у бриллианта, делает тебя особенным, живым, словно сама жизнь воплотилась в человеке. Что случилось, Китти? — Мне… мне… — он пытается снова сжать и так болящие ладони, но руки Мина останавливают — берут в свои и осторожно поглаживают, покачивая головой, будто говоря: «Всё нормально». — На меня нахлынули воспоминания. Я вспомнил, как готовил с бабушкой, как папа привёз много игрушек, когда мои оказались украдены. — Он закусывает губу и, медленно вдыхая, опускает глаза в пол, закрывая их. — И Буч. Я словно почувствовал его шерсть, услышал лай — и на мгновение он снова оказался жив, и я… — И ты испугался, что если сейчас улетишь, то приедешь уже на чьи-то похороны? В комнате повисает тишина; за окном — шум мотора и колёс проезжающих машин, шорох листьев, иногда хлопанье крыльев пролетающей птицы. Занавеска неслышно поднимается и опускается, танцуя с ветром. Проходят секунды, и Чимин осторожно убирает ладони из нежных объятий Юнги; берёт полотенце с края раковины, протирает глаза, медленно выдыхает, поднимает голову к свету встроенных в потолок ламп. Немного моргая и словно фокусируя зрение, как фотоаппарат, медленно опускает голову. Убирает волосы назад, поднимает взгляд на Юнги и качает головой: — Да. Мне показалось, что это конец, что я уеду — и всё, ни тебя, ни родителей, никого больше не увижу, вы растворитесь для меня. — Чимин слышно сглатывает и, опуская ладони на глаза, затем снова приглаживая волосы, тише продолжает: — Словно дальше пути нет, вас дальше не станет. — Малышик, а кто сказал, что это конец? Кто сказал, что мы умрём завтра или послезавтра? — Юнги осторожно берёт ладони Чимина в свои руки, снимает перчатки, мягко поглаживает пальчики и ладошки друга. — У твоей мамы восхитительное здоровье, и с её эфирными маслами мы доживём ещё до ста лет, — в ответ слышится смешок, края губ Чимина приподнимаются. — А твоя тётя? С её питанием и образом жизни, с её худобой — ни одна болезнь не возьмёт, — Чимин снова усмехается, улыбка шире. — А твоя бабушка? Ей почти восемьдесят, и ваши вина явно волшебные; да и ты знаешь силу самовнушения, — Пак качает головой, снова приподнимая уголки губ. — А я… ты видел вообще мои мышцы? — Юнги напрягает руки и спину, демонстрируя накачанные бицепсы — по комнате разносится смех. — Хён, да ты опасный человек! — Чимин кладёт руки на мышцы Юнги и, сжимая их, изображает шок. — С тобой надо быть осторожным! — Вот именно, малышик. Поэтому не переживай за нас, — Мин убирает пряди растрепавшихся волос друга за ушки и, поцеловав в лобик, встаёт, мягко берёт его за руки. — Мы с тобой ещё надолго, мы с тобой встретим еще не один Новый Год и не одно лето проведем вместе — тянет Пака на себя и, помогая встать, берёт расчёску с полки, аккуратно причёсывает растрепавшиеся волосы. — Я жду тебя, — оставляет новый поцелуй на макушке и, оттряхнув одежду Чимина, растворяется в коридорах дома. И в этот раз Чимин не чувствует холода, не чувствует одиночества — он чувствует… надежду. Да, надежду, будто его вывели из плена страха, паники, сомнения и вручили в тёплые, нежные руки уверенности. Уверенности в том, что он ещё увидится со всеми: они ещё посидят вместе, поиграют в любимые игры, пересмотрят фотографии и посмеются с детских кадров Чимина. Обязательно. Чимин плавно выдыхает и, качая головой, мысленно говорит себе: «Да, определённо да, всё ещё будет», — ставит в плане задачу: «Собрать семейный совет и посидеть вместе где-нибудь у моря». Поднимает с пола разбитую фотографию себя с Бучем, аккуратно отгибает край рамки, стряхивает осколки; доламывает стекло и бросает осколки к остальным — потом придёт клининг и всё уберёт. Оставшуюся в рамке фотографию прижимает к груди и, окидывая ванную благодарным взглядом за проведённое в этих стенах время и воспоминания, уходит в свою комнату. Всего за каких-то тридцать минут Пак собирает все чемоданы, щёлкает застёжкой на последнем и откатывает их в коридор; распределяет оставшиеся вещи по коробкам: какие-то пойдут в детские дома, какие-то — на благотворительность в фонды Юнги; что-то отправится ему в Лондон, что-то — к бабушке на хранение, пополнит семейный архив. Звучит последнее наклеивание скотча. Последний щелчок ножниц — и коробки, подписанные «куда», с адресами, марками и наклейками, сгружаются вокруг оставшегося каркаса кровати — грузчики потом разберутся. Чимин делает пару шагов к двери и, оборачиваясь, слегка прикусывает губу — замирает: комната выглядит так непривычно. Совсем пустая: голые стены, обнажённые шкафы, словно скелет человека, разобранный без органов; лёгкий холодок с дрожью пробегают по телу. Он медленно выдыхает и мысленно благодарит комнату за всё, что здесь произошло: за хорошее и за плохое, за всё, что осталось в стенах. Мысленно благодарит, обнимает всю комнату и, взяв чемоданы покрепче, усадив сверху медведя, закрывает дверь — с растворившимся в дыме щелчком. Начинается его новая история, новая глава, новый путь под названием «Лондон». И да — он будет без мамы, тёти, бабушки, нянюшек, домашней обслуги, без друга, без самого близкого человека — Юнги. Но в этой главе будут новые люди, и они могут научить новому, создать яркие воспоминания; может, вместе получится увидеть новые части большого земного шара? Кто знает. Он не может контролировать будущее, не может его предвидеть, а страх — лишь эмоция, просто нейроны в голове. Чимин уверенно качает головой в ответ своим мыслям и, тихо шепча «Мы ещё увидимся», спускается по лестнице. Слышит скрип той самой ступеньки, которой так боялся пару часов назад, — усмехается: она тут явно навсегда, даже когда он постареет — будет скрипеть. Он спускается на последние ступеньки, ступает на пол гостиной и окидывает её взглядом — не плача и не грустя, а улыбаясь. Сколько он провёл здесь дней; игрался с часами, когда было скучно; разговаривал с портретами на стенах, когда было одиноко; путался в ковре в виде медведя, играя в прятки; засыпал у камина зимой, а в детстве — в объятиях мамы с книжкой. Этот дом занимает отдельную часть в его сердце — ничто и никто его не заменит, вряд ли что-то станет роднее. И он обязательно сюда приедет в ближайшее время. Он обходит гостиную, переступает дверь, ведущую на улицу, голыми ногами ступает на траву и видит, как за горизонтом начинается рассвет: лучи света бегут по верхушкам деревьев, где-то вдали слышны трели воробьёв. Начинается новый день: небо окрашивается в малиновые оттенки с жёлтыми лучами встающего солнца — и это не может не вдохновлять. Чимин закрывает глаза, отпускает чемодан и, расправляя руки, позволяет ветру играть с его накидкой, обдувая тело. Он вслушивается в шелест листьев, приближающиеся издалека трели, чувствует, как прохладная трава с росой двигается вокруг ног, как ветер играет с туникой, а прохлада нежно обнимает за плечи. Да, всё точно будет хорошо. Он медленно вдыхает лесной воздух и, выдыхая, опускает руки; откатывает чемоданы к машине, слышит от Юнги: «За 30 минут — ты молодец, я горжусь тобой!» — улыбается в ответ, обнимая плюшевого медведя, садится на пассажирское кресло. Чимин никогда не водил и не будет водить машину: всё детство в кошмарах видел, как разбивается в ДТП, и ему всё ещё дурно от вида водительского места; но Юнги он доверяет. Он слышит, как закрывается багажник, и через пару секунд видит рядом Юнги: тот дружелюбно взъерошивает его волосы по привычке и, поворачивая ключ, запускает мотор — машина трогается. Чимин оборачивается назад и видит, как дом становится всё меньше, меньше, меньше и в итоге исчезает вдали вместе с другими домами посёлка, растворяясь, а солнце поднимается выше, и небо становится ярче. Чимин нажимает кнопку — включается диск: у них с Юнги совпадает вкус, и любовь к песням одинакова. Многие, встречая их вдвоём, поражаются: почему эти двое не родственники? Как это между ними нет родственной связи, если они так похожи? Из проигрывателя слышится «I Want You To Know» — песня Селены Гомес. За окном мелькают дома, а затем они растворяются вдалеке, сменяясь деревьями. Ненадолго — вскоре показываются жилые дома, а среди них — родной магазин «Алми». Этот магазин дважды менялся и уже много лет держится именно «Алми». Он забегал в него с подругой в детстве, спасаясь от жары или дождя, заходил после ночёвок за вкусностями — кажется, знает каждый уголок. Они едут дальше; здание сменяет другое здание; на остановках начинают виднеться люди — кто-то медленно плетётся домой: с работы, а может, с вечеринки. Вот на фоне «Буслик», и Чимин вспоминает, как после школы или после анонса новой коллекции кукол Monster High он бежал туда; когда было грустно — приходил, садился напротив полок с куклами и мог часами сидеть: сначала просто любоваться, потом долго выбирать, кого забрать. С выбором у Чимина всегда долго — может затянуться на часы. Домой он часто приходил с новой куклой — так собралась вся коллекция. На фоне появляется костёл. Родители Чимина не крестили: считали, что ребёнок вырастет и сам выберет, во что верить. Но у него были друзья с разными верованиями, и ему нравились традиции католиков, их Первое причастие — когда все в белом, словно ангелы. У костёла — маленький садик с статуей Пресвятой Богородицы; он любил после школы посидеть там — в тишине, наедине с природой, прислушиваясь к шуму города и иногда засыпая на лавочке. Вскоре показалась школа, и улыбка озарила лицо Чимина. Родители дали полную свободу выбора, и он пошёл именно сюда. По секрету — она была рядом с прошлой школой, и он надеялся сохранить дружбу с бывшими одноклассниками. Но именно здесь он узнал, что такое дружный класс, школьная популярность, когда весь класс — за одного. У него был лучший класс; они были целой семьёй, близкой семьёй. Он вспомнил, как одноклассник включал музыку в колонках, и они всем классом сбегали с уроков; как однажды сбежали все вместе, и их остановил громкий призыв старосты: «Наталья Фёдоровна зовёт обратно, иначе позвонит родителям!»; как он сбегал на дежурство в столовую; как всем классом улизнули в спортивный зал в самом низу школы и, сидя в прохладном зале, боялись выйти — вдруг заметят; как однажды пошли с битой к кабинету директора — «чтобы доказать, что учёба не нужна, мы и так умные». Чимин усмехнулся и улыбнулся воспоминаниям. Из окна показался «Old City» — первый большой торговый центр в городе с лифтом и эскалатором. Он мог прийти туда после школы, взять много конфет, сесть у фонтана — и каждый раз замечал, как конфет почему-то становилось меньше: друг незаметно ел их за его спиной. Потом они бегали по всему ТЦ — сначала «в драках» за конфеты, потом просто потому, что весело. Однажды в этом ТЦ появились баннеры с лицом Чимина — первые большие баннеры с ним в городе; ох, как ему было неловко. Тогда вся школа бегала за ним за автографами, а учителя запирали дверь класса на замок во время урока, чтобы провести занятие без фанатизма по Чимину. Здесь однажды он очень надеялся выиграть новогодний шар от Coca-Cola, но получил кружку — она до сих пор бережно стоит у бабушки в семейном архиве; ценное воспоминание. Пока Чимин вдавался в воспоминания, послышалась музыка, он проморгался — и увидел парк Жилибера. Его любимый парк. Каким бы маленьким он ни был, для Чимина он всегда будет самым родным. В фонтане у входа он однажды купался со своей театральной труппой после успешного выступления в доме культуры: было жарко, они просто отмечали — да и когда ещё резвиться, если не в детстве. И он почувствовал… запах шашлыков. Для него он всегда будет связан с домом, с родиной. Где бы ни находился, стоит закрыть глаза и вдохнуть дымок — и будто слышишь за спиной шум парка Жилибера, звуки фонтана и любимый белорусский язык. Чимин плохо знает белорусский, но он неизменно вызывает приятную ностальгию — чувство дома. В этом парке есть всё: и аттракционы, и природа со статуей русалки у небольшой речушки, и мост с замочками влюблённых, и иногда — конные мероприятия. Да, его городу — 900 лет; здесь часто проходят события, связанные со стариной: стрельба из лука, соревнования на лошадях в костюмах XIV–XVI веков, выступления рыцарей, бои на мечах и даже представления на кораблях викингов. Город будто объединяет в себе все миры и истории. Чимин замечает ТЦ «Тринити» и понимает — они почти на выезде. За окном начинают мелькать частные дома, скорость растёт. Он прикрывает глаза — и из колонок звучит «Eyes on Fire» Blue Foundation; медленно расслабляясь, он засыпает. Чимину снится его первая поездка в Польшу — в шестом классе: их пригласили посетить польскую школу, и ребята из разных классов провели несколько увлекательных дней. Их поразило, с какой добротой учителя относятся к ученикам: казалось, они больше понимают, слушают и уважают, пусть те и дети. Школьники спокойно сидели на подоконниках — у Чимина это было под строгим запретом; нельзя сидеть на полу — за это у них ругали. У поляков был свой «уголок тишины»: стол со скамейками с двух сторон — за одной скамьёй спокойно помещалось пять человек с расстоянием между ними; у Чимина местом тишины была библиотека — и то не всегда. Во сне он видел, как превратил свою библиотеку в место вечеринок — не с музыкой и танцами, как можно подумать: они с друзьями в наушниках смотрели клипы любимых артистов, сериалы, иногда читали. Ему даже почудилось, будто ему сейчас вовсе не двадцать четыре, а двенадцать; он ещё совсем маленький, и впереди столько неизведанного. Чувствовал, как ветер проникает в библиотеку и чуть двигает цветы в вазе; как за окном слышатся птицы, машины; как школьники, закончив урок, идут домой. Он хотел что-то сказать другу — и почувствовал запах из польской столовой; будто правда ест приготовленный обед и пьёт горячий чай в небольшой столовой. По его воспоминаниям, столовая в Беларуси была явно больше. И только он хотел допить чай — как оказался в соляной пещере под Краковом; в отличие от последнего посещения, теперь там ездили вагонетки, вокруг — одноклассники, и с громким смехом они катались «поездами» по пещерам под крики экскурсовода в переговорное устройство. Чимин чувствует лёгкий ветерок, кажется, слышит польскую речь, и сердце пропускает удар. Медленно открывает глаза, потирая их кулачками и потягиваясь в кресле, слегка трясёт головой, чтобы понять, где находится. Глаза привыкают к свету — и Чимин видит перед собой большое сияющее здание, окаймлённое лучами уходящего солнца: половину покрывает тёплый жёлтый свет, другая уже во тьме. В аэропорту включён яркий свет; сквозь стекло видны люди: одни кладут чемоданы на проверку, другие — забирают вещи с ленты и идут дальше. Казалось, уже отсюда можно разглядеть первое табло, встречающее покидающих Польшу. Лёгкий прохладный ветерок заставил его вздрогнуть и чуть поёжиться; он обнял себя двумя руками, натянув рукава кардигана до самых кончиков пальцев. В душе стало тоскливо и холодно. Чимин поднял глаза на аэропорт, на большую сияющую вывеску Lotnisko Chopina w Warszawie, сглотнул тяжёлый ком в горле, перевёл взгляд на маленькую девочку с игрушечным медведем, которая, радостно бегая вокруг родителей, изображала самолёт и без устали говорила об Эйфелевой башне — какая она огромная и почему в неё не врезаются птицы. Чимин усмехнулся и вспомнил маленького себя, свой первый полёт — тогда казалось, что земной шар огромный, необъятный; каждый человек — новая игра, а самолёт — дополнительное время для мультиков и игр с друзьями. Чуть повернув голову, он заметил девушку лет шестнадцати в майке «NYC», с двумя большими чемоданами и стопкой документов сверху; рядом — родители, уже готовые заплакать, но безмерно гордые. Ещё дальше, уже в самом аэропорту, он увидел девушку, которая на полпути до выхода бросила чемодан, проигнорировала проверку, выбежала на улицу и, пробежав немного, запрыгнула на большого крепкого парня, тут же расплакавшись в его объятиях. Аэропорт — место, которое слышало больше признаний в любви, чем стены церквей; видело больше слёз, чем прощальные дома; слышало больше правды, чем кабинеты психологов. Чимин глубоко вдохнул, прикрыл глаза и прислушался: подъезжают машины, где-то взлетает самолёт, люди улетают на другую часть земного шара — возможно, навсегда. Интересно, грустно ли им? Смотрят ли они на польскую землю, прокручивая в голове воспоминания? Послышались слёзы девочки — кажется, она попрощалась с родителями и ушла к группе друзей; эхом отдавался стук колёс её чемодана; о стены аэропорта ударилось объявление об улетевшем самолёте и задерживающемся рейсе; из подъехавшего автобуса выбежала толпа детей, что-то судорожно тараторя. — Мистер Пак Чимин? — рядом послышался голос; по интонации было понятно, что его обладатель улыбается. Нотки голоса — ровные, спокойные, без тревоги. Чимин напрягся, услышав незнакомый голос, и уже было хотел повернуть голову к сотруднику аэропорта, как между ними встал Юнги, вежливо протягивая руку с документами Чимина: — Да, это он, простите. Он не любит говорить с другими, — на слова Юнги работник вежливо кивает и, сверяя документы с данными в своём телефоне, принимает вещи и перемещает их на тележку, объясняет, куда пройти дальше, и исчезает в толпе посетителей аэропорта. Чимин слышит, как удаляется сотрудник, а Юнги захлопывает багажник и нажимает на ключах кнопку закрытия дверей — машина отвечает коротким сигналом. В голове у Чимина прокручиваются дни покупки билета, последние сборы — и он отчётливо помнит: у Юнги нет полёта вместе с ним, он не покупал билет, они никогда не обсуждали совместный переезд в Лондон. Чимин сжимает руки сильнее, открывает глаза, вопросительно изгибает бровь. Он уже собирается спросить: «Что, чёрт возьми, происходит?», как Юнги, будто прочитав мысли, протягивает ему телефон — с информацией… о его билете. О его билете в Лондон вместе с ним: о регистрации на тот же рейс, о уведомлении команды рейса по списку необходимых вещей на борту. Сердце пропускает удар. С дрожью в пальцах он аккуратно берёт телефон и перечитывает данные снова и снова — будто входя в бесконечный круг. — Минни, — мягкий голос друга выводит из транса. Чимин, сглатывая ком в горле, поднимает глаза и жестом спрашивает: «Ты едешь со мной?» Получает утвердительный кивок. — Да. Я переезжаю с тобой в Лондон, Минни! У Чимина подкашиваются ноги, и, чтобы не рухнуть на асфальт, он опирается о багажник, прикрывая рот ладонью, словно пытаясь заглушить собственный крик. Он так… так мечтал о переезде с другом, о том, что они вместе будут узнавать новый город, новые места, жителей и традиции новой для них страны. Но заговорить об этой мечте боялся: жизнь друга — это чужая жизнь, нельзя просить о таком большом, казалось, невозможном. Чимин всегда знал: Юнги не откажет, не бросит, не оставит — всегда поддержит, укроет самой нежной и тёплой любовью. Но он и представить не мог, что Юнги согласится, сам решится переехать вместе с ним. Сердце Чимина начинает заполнять такая нежная, тёплая, искренняя любовь к Юнги — большая-большая… Казалось, вот-вот вырвется из груди. И так спокойно становится. Чимин делает шаг, ещё шаг — на ватных ногах — и падает в объятия Юнги, обнимая его руками. Глаза мокрые от слёз радости и благодарности, он утыкается в пиджак и тихо, так, что слышат только они, бесконечно — явно перевалив за двадцать раз — шепчет: «Благодарю, благодарю, благодарю». О большем он и мечтать боялся; просить — тем более. Юнги нежно, осторожно обнимает Чимина и мягко целует в макушку, успокаивающе поглаживая по спине. — Я лечу с тобой и буду рядом: распакуем вещи, побуду с тобой первые дни, помогу привыкнуть к городу. Сходим в те кофейни, о которых ты рассказывал, когда ездил с мамой. Увидим Букингемский дворец. Всё будет хорошо, Минни. Всё будет хорошо. Я буду жить рядом, и наши встречи станут ещё чаще. Чимин плачет — и, плача, уже видит, как сидит с Юнги в кофейнях Лондона; как они вместе путаются в английских словах, смешивая их с известными им языками, и смеются; как в первое утро в другой стране он проснётся не один — не в пустой квартире, полной коробок и прохлады от открытого окна, — а рядом с другом. С человеком, который прошёл с ним все тяжёлые ситуации, все его отношения — от первых до последних; который первым приходил после разрывов с когда-то «близкими» людьми. Неужели можно любить кого-то так сильно? — Хён?.. — Чимин сам не понимает, зачем спрашивает: он и так знает ответ и всё, что будет дальше. Может, просто хочет оттянуть приближающийся отъезд — как и автор? Шмыгает носом, медленно поднимает голову… и, сделав крошечный шаг назад, чуть отстраняется от Юнги. — Пора, — Юнги осторожно касается его ладони и, сплетая пальцы, мягко тянет за собой. Чимин поднимает глаза вверх и замечает, как на верхушках здания начинает отражаться солнце; блики медленно спускаются по стеклу и, отражаясь от кромок, бьют в глаза прибывающим — те прикрывают их руками. Он оборачивается и видит, как над горизонтом поднимается осеннее солнце, окрашивая тучи в желтовато-розовый оттенок и прогоняя мрак из лесов, заставляя птиц взлетать всё выше и выше, пока они не теряются среди белёсой пелены облаков. Чимин запоминает последнюю въехавшую машину — Porsche, жёлтый, ярко-жёлтый, с девушкой в тёмных очках. Собравшись с силами, сжимая руку Юнги, обводя в последний раз глазами машину и ловя блик солнца в стекле, с чувством цепей в несколько тонн на ногах он переступает порог и, входя в здание аэропорта, слышит, как за ним закрываются двери — всего на несколько секунд, в перерыв между входящими и выходящими потоками людей, но эти секунды отдаются в голове эхом — со словами: «Вот и конец. Пути назад нет». А так хочется развернуться и бежать прочь — бежать домой и… перевернуть стрелки часов столько раз, чтобы сбросить лет десять. Но магия, увы, ещё не открыта. Они проходят стойку охраны, и, поднимая глаза, Чимин видит перед собой десятки регистрационных стоек — сотни уходят вширь здания; к одним подходят работники и зажигают свет, разбирают документы и готовятся отправить людей в другой уголок земного шара; у других гасят свет, собирают бумаги и выключают конвейерную ленту — самолёт давно покинул территорию Польши. Стойка за стойкой, шаг за шагом — Чимин так крепко держит руку Юнги, что ему кажется: ещё немного — и он сломает её своей хваткой. Большую часть пути до самолёта Чимин просто разглядывает их сплетённые пальцы и идёт за ним, словно маленький ребёнок за родителем — верным, надёжным хвостиком. Он помнит, как они сели в специальную машину после проверки и пройденного зала с магазинами, который Чимин всячески игнорировал, чтобы не заплакать ещё сильнее. Помнит, как в машине пахло лесом — тем самым, родным, — и он старался не думать об этом запахе, чтобы не выломать дверь и не убежать домой с криком: «Я передумал!» Помнит, как они заходили в самолёт, и все действия, разговоры с экипажем, объяснения по рейсу Юнги взял на себя. Этот рейс для Чимина тяжёлый — он прощается с домом, и неизвестно, на какой срок… или вообще — навсегда ли. Страх того, что он может никогда не вернуться, бьёт по голове тяжёлым молотком, так отчётливо, что Чимин сам не понимает, какие силы удерживают его от истерики. Из мыслей его выводит звук закрывающейся двери. Он видит, как стюардесса звонит из салона по внутренней связи, передаёт что-то пилотам и плотно закрывает дверь, ведущую в кабину. Да, с Чимином они все в хороших отношениях, они его команда — но правила есть правила, и шутка про то, что «правила созданы, чтобы их нарушать», здесь может стоить жизни. Сжимая кулаки и натягивая края рукавов кардигана до кончиков пальцев, удобнее устраиваясь на кровати в собственном джете, Чимин устремляет взгляд в иллюминатор и начинает считать секунды про себя. Пятнадцать. Не успевает дойти до сотни, как самолёт начинает ехать: сперва медленно — словно машина, только тронувшаяся с места и готовящаяся к длинному пути. Затем — остановка. Поворот. Секунда. И самолёт резко начинает набирать скорость, словно гепард, увидевший жертву. Секунда. Две. Три. В ушах закладывает, сердце пульсирует. Руки сжаты на максимум, ногти впиваются в кожу, оставляя ранки с каплями крови. Четыре. Самолёт отрывается от земли. Нет больше шума колёс, нет резкой скорости и погони — есть лишь воздух, и он в самолёте, окружённый воздухом, поднимается вверх к облакам. За окном всё дальше виднеется аэропорт; машины исчезают из поля зрения; вскоре, покрываясь облаками, исчезает и польский главный аэропорт. Чимин задаётся вопросом: как скоро он увидит его снова… и увидит ли вообще? Чимин хотел бы заплакать, но кажется, все слёзы остались там — в аэропорту, дома, на родине, на земле. В сердце тяжесть, словно цепи сковали грудную клетку и камнем тянут на дно морское. С выдохом он разжимает кулаки — поднимает глаза от ладоней и видит подходящего Юнги с аптечкой, с любимыми пластырями с планетами и звёздами. Тот садится на край кресла рядом и, бережно заклеивая ладони, предварительно обработав ранки, предлагает посмотреть «Сумерки». «Сумерки» — Чимин никогда не питал к ним особой любви, но музыка из этой саги занимает отдельное место в его сердце, и именно под неё он уже полтора года пытается написать книгу — с переменчивым успехом. Чимин устраивается удобнее рядом с Юнги, включает заранее скачанные серии, и через несколько минут — Белла ещё не успела толком встретиться с Эдвардом — засыпает. Ему снится дом, снится родина: ему снова девять, и он бегает рядом с границей Польши…