Точка невозврата

Антон любит Арсения. До скрипа в зубах, до чёртиков в глазах и до той самой, по-настоящему искренней улыбки. Любит его отдающие синевой глаза, нежно-острые, режущие черты лица. Его покрытые венами руки, аккуратно обрамляющие костяшки тыльной стороны ладони, часы на левой руке и кольцо печатку, завершающие образ. Обожает его шутки. Глупые. Но смеётся без раздумья и, будто бы, не может это контролировать, а потому и прячет улыбающееся лицо, падая кудрявой головой прямо в свои ладони. Видит как слегка небрежная челка спадает со лба брюнета, и как тот, касаясь самыми кончиками пальцев, поправляет её. Завораживает. Он думает, что это надо прекращать. Антон точно, наверняка знает, что в этом нет никакого толка: им ничего не светит. В голове каждый раз сумбур — смешались чувства, мысли, понимание слов «правильно» и «неправильно». Надоело строить из себя что-то, что хотят видеть другие. То что верно. То что…истинно, по какому-то непонятному, из ниоткуда взявшемуся, моральному кодексу. И это чувство мгновенно топит его, как новорожденного котенка. Такого беспомощного и слабого — даже глаза ещё не открылись, а он уже при смерти. Он не знает, не понимает что делать. Влюбился в своего преподавателя, и теперь все ощущения застряли на тонко балансирующей границе, где-то между стыдом, радостью, сумасшедшей влюбленностью и страхом. Страхом не оправдать ожиданий.

***

Я подарил ему цветы. Белые лилии. Кажется это был май. Последние дни в университете. "Я держу цветы в своих мокрых от беспокойства ладонях. Вокруг тихо. Сегодня пришел рано. При одном только кротком взгляде на белоснежные лепестки всплывает ассоциация с ним. Он зовет меня так. Своей лилией. Сглатываю слюну, в попытке успокоить нервы, но сердце продолжает предательски громко стучать в моей груди, отчего становится неприятно больно. А в голове шумно. На порядок шумнее чем вокруг. Кажется, теперь я ничего не слышу, хотя все так же продолжаю двигаться в сторону нужного мне кабинета. На удивление — тот открыт, из него даже видно, что доносится теплый свет. Я с опаской заглядываю во внутрь. Никого нет. И белые лилии, с осторожностью завёрнутые в такого же цвета букет, остаются лежать на кафедре. Именно там, куда я их и положил. Я оставил там подпись, с невероятной лёгкостью изменив почерк — все из-за угла наклона написанного, что кардинально меняет стиль письма. «Моё чувство грех, но оно чище молитвы. Вы, наверняка, знаете, что с этим делать.» " И правда, Шастун отчего-то уверен — тот знает. Он думает об этом на каком-то подсознательном уровне, но сам не может осознать почему, по какой причине он так уверен в своих мыслях. В голове туманом проносятся разные исходы событий, и студент уже хочет развернуться и уйти прочь из комнаты, но не может. Наблюдает эту картину, осторожно тянет время, хотя тянуть то и некуда, оно само вон, бежит быстрее скорости звука. Ему открывается вид на полностью пустой кабинет. Из окон льется мягкий свет лучами солнца, озаряя пространство, несмотря на то что на улице все ещё присутствует некая дымка образовавшаяся от разницы ночной и дневной температур. Оконная рама чуть приоткрыта — можно подойти, глотнуть свежего воздуха, которого сейчас так не хватает: Антон все пытается успокоиться, найти себе место, оттого в немом напряжении, своевременно, рвано глотает кислород. Он продолжает стоять на одном месте — прямо перед преподавательской кафедрой, и уже слышит его голос, шаги, даже представляет себе, как брюнет искусно шагает по этажу университета, пока Шастун размышляет о том, не сошел ли он случайно с ума. Оказывается что нет. Попов заходит в свой кабинет вальяжно, жаль этого не видит сам студент: он отвернут к окну, стоя спиной к преподавателю и чувствует — его полностью сковал страх. Такой животный, нечеловеческий страх. Когда Арсений Сергеевич наконец замечает его, пройдя самую малость, и остановившись в паре метров от русого, то скорее восклицает, чем спрашивает: — Антон? Тот абсолютно точно слышит вопрос, внимает каждую его гласную и согласную, разобрав досконально, но не торопится отвечать. Даже не оборачивается, что сильно настораживает Арсения. Попов видит насколько сильно искривлена его фигура в этот момент: плечи сгорблены во внутрь, голова стремится вниз, к полу. Все это выглядит так, словно тот пытается спрятаться. Пытается, но не выходит. Арсений подходит ближе, до сих пор сохраняя дистанцию в полметра, а после решается тронуть того за плечо, обратив на себя внимание, но не нарушая границ. И когда он уже тянется рукой к плечу, Шастун вдруг отвечает, и этот ответ, раздается по кабинету словно раскат грома. — Арсений Сергеевич, — Он истошно всхлипывает, и в этом Арсений слышит сильную боль в его надрывном голосе, моментально думая, что тому невыносимо плохо, — помогите мне. Брюнет же, спешно подходит с боку, стремясь увидеть воочию лицо студента, что опирается руками на белоснежный подоконник. Преподаватель до сих пор не до конца понимает, что происходит. Арсений осторожно касается его волос, и заправляет их за ухо. Глядит на теперь открывшееся лицо парня и тот… Заплакан. Его глаза закрыты, подрагивают лишь реснички, на самую малость красноватых, опухших веках, а губы сложились в тонкую полоску, явно сдерживая кудрявого от нового всхлипа. — Антон, открой глазки — обращаются к нему, но тот не то, что не хочет — он не в силах. Он знает, что увидит его. Его голубые глаза, смешные впадинки от улыбки на щеках, нос кнопкой, и всё это смешивается в единое целое настолько, что настроение только одно — умереть прямо тут, на этом самом месте. — Не хочу, Арсений Сергеевич, — полушепотом умоляюще произносит он, и слышится второй всхлип. Веки парня сильно сжаты, но несмотря на это крупные капли слёз падают вниз, стремясь к полу. Мужчина стоит в полном смятении. За все года, что знает студента, он ни разу не видел его в таком состоянии. — Антон, — выпалил голубоглазый, аккуратно хватая младшего за запастье, — что случилось? Ты себя плохо чувствуешь? Мне скорую вызвать? — и на все вопросы ответ лишь один единственный — отрицательный кивок головой. — Что случилось? — спрашивает тот, уже напористее. — Вы! — надрывно, без раздумий отвечает студент, хотя все так же стоит и ревёт перед ним, за что ему, конечно, безмерно стыдно. Это «Вы» не звучит как обвинение, наоборот — он признается перед ним, исповедуется, словно в церкви перед батюшкой. Зеленоглазый воображает себе, как глаза преподавателя расширились в немом шоке, от сказанного, и не ошибается, когда видит это сам, наконец слабо приоткрыв очи, а затем вновь устремляя свой взгляд в пол: — Я не могу винить в этом вас. Это лишь моя вина. Вина моих чувств. — мокрые подушечки пальцев скользят по подоконнику, и Антон все ещё знает, что Попов не понимает ровным счётом ни черта. Он набирает побольше воздуха, а после: — Я вас люблю, кажется. — Его тонкая фигура дрожит под натиском, давлением и пристальным взглядом старшего, он чувствует как его загнали в угол и вроде хочется бежать, бежать, но некуда. А от последствий уже не убежишь. Это точка невозврата. Помещение пусто. Кроме них двоих нет никого, и вязкое, отвратительное ощущение расплывается по Антоновой глотке, душа́ его самого. — Дыши, — шепчет ему Попов, неожиданно положив свою теплую ладонь на спину студента, выражая спокойствие в своем жесте, — всё хорошо… Антон дрожит, опускает голову ещё ниже. Слёзы всё текут, а он, будто ребёнок, судорожно цепляется пальцами за край подоконника, словно боится утонуть в собственных эмоциях. — Всё хорошо… — повторяет Попов чуть громче, почти шёпотом, но уже твёрже. — Посмотри на меня, Антон. А Антон медлит. Его плечи подрагивают, дыхание сбивается. Но в какой-то момент он поднимает взгляд — и их глаза встречаются. Только слабое тиканье настенных часов и стук сердца слышны обоим. — Ты не должен извиняться за то, что чувствуешь, — говорит Арсений тихо. Голос низкий, срывающийся на хрип, будто ему самому нелегко даются слова. — Никто не должен. Антон же мотает головой, отрицая: — Я пытался убить это в себе, но не смог, — он осекается, глотая воздух. — Может, и не нужно, — мягко отвечает Попов. Он делает шаг ближе. Всего один. Теперь между ними почти нет расстояния. Запах лилий, что остались на кафедре, доходит до них лёгким, прозрачным шлейфом — почти неуловимым. Парень замирает. Его губы дрожат, взгляд мечется между полом и лицом Арсения, пока наконец не останавливается. — Что… вы хотите сказать? Попов молчит. Несколько секунд, которые кажутся вечностью. Потом он слегка улыбается, едва-едва, уголками губ: — Что мне нравятся лилии, — в голубых глазах виднеется игривое пламя. Антон не верит своим ушам. Глаза расширяются, дыхание сбивается. — Не смог перестать любить, — просто говорит Арсений, и в этот момент всё между ними рушится и строится заново. Все запреты, страхи, чужие мнения — всё уходит, остаётся только два человека в комнате, где время, словно по обыкновению, остановилось. Арсений делает шаг вперёд. Медленно, будто проверяет можно ли. И когда Антон, наконец, подходит ближе, настолько, что между ними остаётся лишь обжигающее кожу дыхание, Попов поднимает руку и легко касается его щеки. Большой палец стирает слёзы, оставляя на щеке мягкое тепло. — Дыши, — шепчет он снова. Солнечный свет из окна ложится на них, смешиваясь с ароматом лилий. Комната будто наполняется атмосферой, в которой не нужно больше ни слов, ни объяснений — всё понятно и так. Он бы хотел назвать это точкой невозврата, возразить, сказать, что она не приводит ни к чему положительному. Но, может, именно с неё всё и начинается?