И растаять весной

Мир был искрист и холоден. Это правильно. Жаль, что его портят неразумные формы жизни, как сама Снежная Королева и вся её свита. Ледяная Герда отлично знала свою роль и не могла понять, почему никто, кроме Кая, не пытается делать все правильно. Разве это так сложно? Снег должен падать величественно и лежать молча. Иначе кто-то решит, что ему не все равно! Зато Каю точно все равно. Неправильная тёплая Герда замёрзла насмерть, а он остался сидеть на месте. Он скоро тоже — насмерть. Но разве это так важно? Все правильно. Люди не могут жить без тепла, а мёртвым все равно. А она, ледяная, будет с ним и когда он станет неживым, застывшим, как ледяная глыба. Вот — вечность. Но если вечность вечно дёргать, если Королева, и снеговики и снежинки станут мельтешить, будет безобразно и неправильно. — Тебя не раздражает королева, Кай? — спросила правильная холодная Герда очень ровно и безразлично. — Мне все равно, — ответил Кай. — Да, мне тоже все равно, — согласилась она. — А ей — нет. Она поет, улыбается, ноет и пристаёт. — Мне это безразлично. — Мне тоже безразлично данное обстоятельство, но… Кай почему-то возразил: — Нет, — сказал он. — Ты Герда, тебе никогда не было все равно. Правильная холодная Герда бессмысленно заморгала ледяными тяжёлыми веками. Как глупо. Как странно. Разве то, из кого она создана, может решать за неё? — Ты путаешь меня с другой Гердой. Но я жива, а она умерла. — Нет. Ты Герда, остальное неважно. Остальное неважно. Намного проще сказать это, чем с этим согласиться. Ведь она такая же безразличная как он или как вечная мерзлота. В вечной мерзлоте спрятано много, что было живое. И если бы мерзлоте было не все равно, она бы плакала горячими слезами и таяла, и отпускала живое обратно, жить. И если бы правильной Ледяной Герде было не все равно, она давно прогнала бы снежинок, и снеговиков, и саму Королеву — ведь кто, кроме только Герды может так сделать? — и увела бы Кая отсюда, из этой ледяной пещеры. Потому что он тут умрёт. Потому что ей не все равно. Потому что она… Потому что она… — Почему Герде не все равно? Когда ей было не все равно, она умерла, Кай. Кай молчал. Он молчал одну минуту. Он молчал три минуты. Из его рта почти не шёл больше пар. — Потому что это Герда. Она любит всех. Она не умеет не любить. Потому что она любит и не умеет не любить. Потому что она любит и не умеет не любить, Герда увела бы его из холодной пещеры, даже несмотря на то, что там ей обязательно пришлось бы растаять весной. Но ледяные куклы не умеют любить. Ледяные куклы не сделаны, чтобы любить. Ведь если они будут любить, они растаят и без весны. Таять больно. Таять больно. Почему больно? — Я больше ничего не чувствую, Герда, — сказал Кай очень медленно. Он был совсем белый. Даже глаза. — Так и должно… быть, Кай, — почему-то. Почему-то её голос не работал как нужно. Он не был идеально ровным, как корочка льда над водой. — Это значит, что ты умер, Кай. Умер. Зачем же он умер так быстро? Теперь он ничего ей не ответит. Теперь он не скажет ей, что это такое, не скажет, неужели ту, глупую тёплую Герду постоянно так жгло изнутри? Она впервые не знала, что ей делать. Нет. Кай сказал глупость. Просто ей все равно, вот она и не знает, потому что когда все равно, ничего делать не надо. Она наклонилась к нему, прижалась к нему, чтобы он тоже сейчас же понял, что ей все равно и вовсе она не такая, как та глупая тёплая Герда. А он застонал. Он был ещё жив. Ещё жив! Она склонилась ниже. — Ты не прав, Кай, мне все равно! А он ей ответил совсем не то: — Перестань, мне больно, мне больно, больно от тепла… — еле-еле, через зубы, почти слитным звуком, как у вьюги. От тепла! Где он видел тепло у ледяной пещере?! Он ещё жив. Он ещё жив. — Мне все равно, — прошептала Герда. — Мне все равно, все равно… Все равно, где быть. Все равно, где таять. Все равно, где оставаться рядом с Каем. Эта глупая дурацкая ледяная пещера, здесь все время мельтешит Снежная Королева, здесь все время пляшут снежинки. Здесь не будет никакой вечности. И она сделала санки из чистого льда. Она уложила на них Кая. Пусть он лежит как-нибудь, ей все равно. Она пошла, все равно куда, но поводьев не отпускала. Руки могли бы растаять от усердия, но ведь ей все равно. — Куда ты идёшь, гадкая девчонка?! — Снежная Королева выросла перед ней высоченным столбом. — Мне все равно, — Герда прошла мимо, и санки прокатились мимо тоже. — Остановись, я растоплю тебя! — снова выросла и Герда снова прошла мимо. — Мне все равно. — Остановись, я создала тебя, я дала тебе жизнь! — Снежная Королева распростерла белые руки. Но она не решилась коснуться. — Мне все равно. — Там на улице сейчас весна, ты растаешь, как только выйдешь! — Мне все равно. Что если Кай теперь и правда умер?.. — Он уйдёт вместе с живой девочкой, и не вспомнит! — Мне все равно… — но ведь живая девочка не живая больше. Вот она. Вот она, стоит точно статуя. Стоит, потому что Снежная Королева боится её, и не может отвести глаз, празднуя победу. — Мне все равно, все равно, все равно! — Каю больно, и Кай плачет, но он ещё жив, на самую капельку, на крошечный огонечек. — Я сама возьму её с собой, а если ты меня тронешь, ты сама растаешь! Так и есть. Холодной Герде все равно. Она ничего на свете не боится. Статую старой, глупой, тёплой Герды она положила на санки рядом с Каем. Ей все равно. Они не упадут. Шаг. Ещё шаг. Жалкие вопли запуганной Снежной Королевы в спину. А потом — солнце. Вне владений и правда давно была весна. Но хуже яркого, наружного солнца, было солнце другое, страшное, где-то внутри. Капли. Капель. Лицо тает. Ей все равно.

***

Кай очнулся вдруг, как бывает, если задремать у очага и кто-то из друзей мальчишек положет холодную льдинку на шею. Вздрогнул, встал. Вокруг было сыро. А рядом, в большой луже, лежала его сестра — названная, но родная, Герда. — Герда! Герда! Что же ты спишь в луже! — он засмеялся, но что-то ещё больно кололо в груди. Он взял её на руки и отнёс подальше, туда, где было сухо, и росли цветы. — Герда. Посмотри, как красиво вокруг, Герда. Проснись, весна совсем не сонное время. Весна. И цветы. И летающая пыльца. И бабочки. И, может быть, его ожидание тоже. Что-то разрумянило ей щеки. Что-то вдохнуло в неё воздух. И она открыла глаза. И она улыбнулась, но как-то не так, жалобно. — Кай… Ах, Кай… Неужели, мы живы? — Конечно, мы живы! — Но как же это вышло? Он всё-таки вспомнил. Он вспоминал дольше, чем она. Ведь правда, он замерзал в холодной пещере. Но потом пришла Герда. — Ты снова спасла меня, Герда. — Нет-нет, я замёрзла, совсем в одном шаге. — Но я помню тебя. Я помню… Он замолчал. Они оба остались в тихом замешательстве. А на будущий год, самой красивой, самой мягкой, но снежной зимой, в окне им почудилась Герда. Другая Герда. С белыми волосами и бледной кожей, но все же румяная и все же весёлая. И тёплая, обычная Герда прошептала: — Госпожа Осень мне говорила, такая её сестра, Зима, и такие все, кто служит ей тоже.