Пёс

*** ... я прижимаюсь щекой к твоей ладони и закрываю глаза - пёс у хозяйских ног. И кажется, что всю боль, всю ярость, всю память - злую, ядовитую, невыплаканную, ты можешь собрать в горсть, но не отравиться ею. Ты не боишься испачкать руки в крови. Я замираю, и дыхание становится ровным, спокойным. Мир встаёт на свое место. *** Он скалится и кивает на дверь: "Чертова сука не хочет говорить". Это - приказ, заставляющий подобраться, словно перед броском, это злое, голодное возбуждение, охватывающее с ноги до головы, горячо вспыхивающее внизу живота, это предвкушение, дрожь, что волной проходит по собачьей шкуре, когда та почуяла кровь. Пёс спущен с цепи. *** Часовой у двери смотрит со смесью зависти и отвращения. Выдаю в ответ омерзительную ухмылку - шрам тянет уголок губ - что ещё остаётся. Скалиться я могу сколько угодно, но мы оба знаем правду: один замах, один приказ, и я, скуля, буду вылизывать его ботинки. Общего у нас – только форма, моя – без знаков различий. Только вот она ни от чего не спасет. Не могу точно сказать, был ли он среди тех, кто трахал меня. Может, был. Может, только смотрел. Может, выслушивал грязные подробности от других парней. Похуй. Интересно, встанет у него или нет, когда из-за двери раздадутся ее крики? Будет ли он представлять, что именно там происходит? Запустит ли руку в штаны? *** В комнате полумрак - света одной лампы без абажура недостаточно, чтобы осветить ее всю. Но его вполне хватает, чтобы я мог ее рассмотреть. Женщина распята на кровати - матраса нет, голая металлическая сетка - и в этом тоже есть свой смысл, если вспомнить, что металл хорошо проводит ток. Руки привязаны к изголовью, ноги почему-то свободны. Хотя догадаться, почему, тоже не сложно - привет от капитана. Хуже полной невозможности сопротивляться только надежда, что это возможно – и тот слом, который наступает, когда осознаешь, что нихера это не так. А еще она может хорошенько засадить мне в лицо - капитана это тоже развлечет и обязательно станет поводом для издевок со стороны парней. Она в сознании и, приподняв голову, внимательно следит за каждым моим движением. У нее голубые глаза, и она старается смотреть ровно, и черт там разберет, то ли это блики света, то ли тот лихорадочный блеск, которым отражается осознание пиздеца, в который она угодила. Она знает, что появление нового человека не сулит ей ничего, кроме боли. У нее по-своему красивое лицо, хотя кровоподтёки и ссадины не добавляют ему привлекательности - для кого угодно, только не для меня. Я представляю, как кто-то бьёт ее наотмашь и как лопаются от удара ее губы – сейчас опухшие, с едва схватившейся трещиной, готовой разойтись в красное от малейшего движения – крика, например. Одежды на ней уже нет, и я могу по ее телу прочесть, как все было. Она не ранена, но вряд ли сдалась по-хорошему - значит, была оглушена. Когда в голове звенело, и этот звон взрывался мучительной болью, она ещё пыталась сопротивляться – и была избита. Конечно, ее не преминули облапать прямо там. Я представляю, как кто-то ведёт пальцем по кровоточащим губам, как чьи-то руки лезут под форму, грубо срывая верхнюю пуговицу или распахивая полевую куртку сразу, одним резким движением. Парни смеются, они рады нехитрому развлечению. Чужие руки больно сжимают грудь, выкручивают сосок - она дергается, стискивает зубы, но не кричит. Она пытается вырваться, но ее держат - на плечах и предплечьях остались синяки, в некоторых из которых ясно угадываются отпечатки пятерни. А потом - потом ей силой раздвигают ноги - она, конечно, пытается переплести щиколотки, не позволить этого, но кому и когда это помогало – и кто-то лезет под брюки. Интересно, чем все закончилось, и буду ли я первым. Кровь приливает к лицу, дыхание становится чаще. В конце концов, я пришел сюда, чтобы сделать то, ради чего капитан меня держит. *** Если бы взгляд действительно мог испепелить, мои обгоревшие кости уже собирали бы в мешок. Ну что ты так смотришь? Очень трудно сохранить остатки гордости, когда на тебе нет одежды. Даже вскинутый подбородок, плотно сжатые губы и презрение во взгляде не особенно помогают. Я-то это знаю. Я подхожу ближе, рассматривая ее. На теле ожоги от шокера - ничего смертельного. На этом мало кто ломается - пока не перейдешь к яйцам. Или, в данном случае... Я не говорю ни слова - зачем. Мы оба знаем, что будет дальше. Они почему-то всегда чувствуют, посмотрев на меня. Даже если сначала не хотят верить. Ее губы завораживают, и мне хочется надкусить их, как спелые вишни, чтобы корочка треснула и пошла кровь, ощутить мягкость и тепло внутренней поверхности ее рта, протолкнув язык сквозь зубы, надавив чуть пониже скул, чтобы не пыталась укусить. Я наклоняюсь ниже и вдыхаю запах, исходящий от ее кожи и волос. Его нельзя назвать приятным - дым, пот, кровь, но я втягиваю его ноздрями, и по позвоночнику ползут мурашки. Она пытается отстраниться, и я удерживаю ее, схватив за волосы и развернув ее лицом к себе. Так она не может отвернуть голову. Я веду языком по кромке губ, почти осторожно, почти бережно... ... и, конечно, она изворачивается и бьёт коленом под ребра. Ждал, но у нее это получается по-настоящему быстро, и я отстраниться я не успеваю, только повернуться так, чтобы удар прошел вскользь. Больно, но дышать можно, херня. Завороженное любование сменяется яростью, и я бью ее. Чтобы голова мотнулась, чтобы лязгнули зубы, чтобы лопнули и снова закровили непристойно темные блестящие губы. За те несколько секунд, что у меня есть, запрыгиваю на кровать и резким движением заставляю ее раздвинуть ноги, а потом прижимаю бедра коленями. Внутри меня борется желание взять ее прямо сейчас или сломать ей шею. Но второго нельзя, а до первого мы ещё дойдем. Она стонет, но по-прежнему не кричит, и я бью ее снова. По подбородку течет кровь, и я наклоняюсь, чтобы попробовать ее на вкус. Она выплёвывает мне в лицо короткое: "Ублюдок". Это не задевает. На слова мне давно плевать. Усмехаюсь ей в лицо, согласно киваю: "Ублюдок. И этот ублюдок сейчас тебя выебет. Как тебе такое?" - "Буду блевать дальше, чем вижу". Не слушая, языком провожу по ее ключице. Будь ты мужчиной, я уже сломал бы ее. Сейчас раздумываю несколько секунд, но решаю, что сделаю это позже. Или, может, никогда. Или предоставлю капитану ломать твои кости, когда закончу. Если ты не заговоришь раньше. Грудь мягко и упруго ложится в ладонь, и я сначала наслаждаюсь этим ощущением, а потом сжимаю, намеренно причиняя боль. Как же давно я не прикасался к женщине… Потом обвожу языком один твой сосок, другой и, наигравшись, прикусываю так, что ты снова стонешь сквозь сжатые зубы, выгибаешь спину, но не по-прежнему молчишь. Почему ты не кричишь? «Ну, скажи что-нибудь еще, сука» - я очень хочу услышать твой голос. Мне не нравится ощущение того, что я прикасаюсь к пустому телу, и мысленный побег тебе удался. Так и будешь молчать? Моя рука грубо шарит между ног, ощупывая, примериваясь. А когда я снова поднимаюсь к твоему лицу, ты делаешь то, что обещала. Успеваю отвернуться, но футболка испачкана рвотой. А сознание уже плывет красным, гремучей смесью ярости и возбуждения. Думаешь, сука, меня это остановит? Приходилось обтираться от чего похуже. Не думаю. Снимаю футболку, чистым краем вытираю твои губы и душу твое издевательское "Спасибо" поцелуем, злым, грубым и долгим. Нет, меня не тошнит. Плевок в ладонь, одно резкое и грубое движение - и мои пальцы внутри тебя. Ты снова сдерживает крик, снова начинаешь биться подо мной, пытаясь вывернуться и ударить, но я сильнее давлю на твои бедра своим коленями и проталкиваю пальцы внутрь, в горячее, сокращающееся в бессознательной попытке вытолкнуть их наружу. Назад, не вынимая, и вперёд, глубже. Резче. Больнее. Ещё один палец входит с трудом, ты закусываешь крик, понимая, что именно этого я и хочу - чтобы ты кричала. Кричи. Кричи, сука. Но ты молчишь, только стонешь и кусаешь разбитые губы. Мысли короткие, отрывистые. Ненавижу. Заставлю тебя, дрянь... Движения становятся яростнее, и ты наконец вскрикиваешь, но усилием воли комкаешь крик, который превращается в низкое, почти животное рычание. Я наконец останавливаюсь и вынимаю пальцы, и мне приходит в голову новая мысль. Мне хочется сломать тебя. Унизить. Заставить почувствовать себя такой доступной, раскрытой, грязной. Подобие ласки подходит для этого больше, чем просто насилие. Волосы на лобке рыжеватые, и это меня удивляет - сама ты темная. Я раздвигаю пальцами складки кожи... движение, призванное причинять боль, превращается в ласку - такую же грубую, неумелую... Это тоже пытка, где я – инструмент и исполнитель в одном лице. Это могло бы сработать с мужчиной… Но ты поднимаешь голову, смотришь на меня почти изумлённо, а потом начинаешь смеяться. Смех бьёт под дых. Смех – ледяная вода, выплеснутая в лицо. Ты смеёшься, как сумасшедшая, захлебываясь смехом, и не можешь - не хочешь? - остановиться. Бешенство - так, кажется, называется вот эта пелена перед глазами и желание уничтожить, стереть все следы того, что кто-то существовал? Я бью тебя, снова и снова. Насухую проталкиваю внутрь пальцы, двигаю им резко, без оглядки на возможные последствия, добавляю один и ещё один, а ты никак не заткнешься. И я бы взял тебя прямо сейчас, чтобы наконец заставить замолчать, чтобы ты орала и дергалась подо мной, но ты смеёшься, и я с ужасом понимаю, что не могу. Не получится. Возбуждение сменяется чувством страха, почти паники – секундным, за которым следует очередная вспышка ярости. Но это уже ничему не помогает. Своим смехом ты снимаешь с меня кожу, и я становлюсь таким, какой есть. А я ненавижу себя таким. Потому что не только из страха перед наказанием я делаю то, что приказывает капитан. Мне это нравится. Нравится быть сильнее хоть кого-то здесь. Нравится моя маленькая власть. Нравится втаптывать в грязь чью-то гордость, каждым моментом пытки утверждая: никто бы не выдержал, все в итоге становятся побитыми псами, виновато вылизывающими ботинки своего хозяина. Значит, и я не виноват. А ты продолжаешь смеяться. И это сводит меня с ума. «Заткнись, сука!» В ответ – твой смех. *** Я расстегиваю брюки и прижимаюсь к тебе, трусь о твои бедра, пытаясь вернуть возбуждение, одной рукой помогая себе, другой пытаясь заткнуть тебе рот, но тех звуков, которые доносятся из-под моей ладони, достаточно, и они раскаленными стальными каплями проникают в мозг, прожигая его. Ты скорее задохнешься, чем прекратишь смеяться. Безнадежно. *** Тело человека, распятого на металлической кровати, выгнуто другой, словно через него пропускают электрический ток. Он отчаянно хрипит и дергается в конвульсиях, пока кто-то другой берет его, ускоряя движения, навязывая ритм, не стремясь доставить ни удовольствия, ни боли - потому что ему глубоко плевать, что там чувствуешь и хочет этот связанный человек. Не человек - кусок мяса. Дырка для слива спермы. Он дышит тяжело, он уже близок… Связанный человек дёргается, сжимая член внутри себя. Он и сам возбужден до боли. В изголовье кровати - третий участник происходящего. Его руки напрягаются, когда он в перекрест натягивает верёвку, обвитую вокруг шеи привязанного человека. - Ты будешь кончать, пока мне не надоест, - шепчет он. *** Веревка тут есть, и я затягиваю ее на горле. Всем телом прижимаюсь к тебе, к влажной от пота коже, и накручиваю на запястье свободные концы веревки, перекрывая ток кислорода. Так можно очень быстро лишить человека сознания, если остановить кровоток. Это не больше нескольких секунд. А можно душить долго и мучительно, и от нехватки воздуха мышцы начнут неконтролируемо сокращаться. Я знаю, какое возбуждение приходит тогда. Я делаю это, глядя тебе в глаза, и улыбаюсь. Когда ты сам, когда не тебя, легко сделать вид, что все тебе нипочём. Другой рукой я пытаюсь поднять свой член. Не получается. «Так хочешь меня выебать, что готов задушиться?» Веревка давит на горло, и я не могу ответить тебе, только продолжаю смотреть. А потом ты вдруг говоришь: «Что же с тобой сделали. Как же тебя сломали» - … и мир сначала останавливается, а потом взрывается невыносимой болью. *** Боль. Страшная боль, в которой тонут все цвета, звуки и ощущения. Поэтому я не сразу понимаю, что плачу. А ты смотришь на меня, и этот взгляд словно заговаривает боль. «Иди сюда, бедный». *** Я долго лежу, положив голову тебе на грудь, свернувшись в клубок. Теперь я знаю, что делать. Нож перерезает веревки легко. Лезвие, развернутое к себе, утыкается в горло, но это право принадлежит тебе, и я собираюсь вручить тебе рукоять, когда ты одним резким ударом выбиваешь нож у меня из рук. На коже остается только неглубокий порез. *** Я сижу у твоих ног - цепной пёс, готовый рвать на части, а после доверчиво и беззащитно утыкающийся окровавленной мордой в ладонь хозяина. Твои руки теплые и спокойные. Твои руки - центр мира. Боль отступает, боль молчит. "Бедный мой", - говоришь ты, гладя мои волосы. В соседней комнате, за плотно закрытой дверью, распятый на металлической кровати человек, захлебываясь, рассказывает все, что он знает.