Кинцуги

Дождь за окном студенческого общежития был будто из той же оперы, что и весь его переезд — безнадёжный, грязный и бесконечно тоскливый. Гин стоял у зеркала, вглядываясь в своё отражение. Восемнадцать. Совершеннолетие. Свобода. На деле же — изгнание.      Его правый глаз, точнее, то, что под белой медицинской повязкой, ныло призрачной болью, словно отзываясь на стук капель по стеклу. Он провёл пальцами по краю повязки, привычный жест. Белые, почти фарфоровые пальцы, такие же, как и его длинные, спадающие на плечи волосы цвета снега. Бледная кожа, голубой, как ледник, левый глаз — он и правда был похож на фарфоровую куклу. И этим всё было сказано.      «Привидение»… «На девочку похож»… Фразы из прошлого, как шипы, торчали в памяти. Каждый такой шип рано или поздно выливался в драку. Он не мог иначе. Это был единственный известный ему способ заставить замолчать, стереть с лиц этих ухмыляющихся баранов их тупое превосходство. Его не волновало, мальчик перед ним или девочка. Оскорбление было как красная тряпка, а он — загнанный бык, которого годами травили в загоне.      Тот день, когда шариковая ручка вошла ему в глаз, он помнил обрывками. Яркая вспышка нечеловеческой боли, затмившая всё, а потом — волна чистой, животной ярости. Он не просто бил ту девочку, он пытался уничтожить источник этой боли, разорвать его в клочья. Потом — темнота, запах больницы, и самое глупое, самое роковое признание в жизни, вырвавшееся у него под влиянием шока и страха перед молчаливой фигурой отца.      Сильный, властный мужчина. Тот, чьё одобрение Гин бессознательно жаждал всё детство, изменился в лице за секунду. Не было крика, было лишь ледяное презрение. «Когда тебе исполнится восемнадцать – проваливай из дома, чтобы я больше не видел твоего уродского лица». Эти слова он слышал каждый день за ужином, в упор глядя на тарелку, пока его младшая сестра, единственный лучик в этом доме-тюрьме, пыталась его развеселить. Её, семилетнюю Мари, он обожал. Рядом с ней его черты смягчались, голос терял металлические нотки, а в уголках губ появлялась редкая, почти неуловимая улыбка. Прощаясь с ней, он чуть не сломался.      Но он был упрям. Собрал свой ноутбук, графический планшет, чёрную одежду и уехал в этот серый, чужой город. Поступил в Институт Искусств на дизайн. Это был его шанс. Шанс начать всё с чистого листа. Он заставлял замолчать своего внутреннего демона. Научился дышать, когда хотелось кричать. Научился кивать и улыбаться уголками губ, когда внутри всё закипало. И это сработало. Он влился в коллектив. Более того, его заметили, оценили его странную, мрачноватую эстетику и язвительный, но точный ум, и… пригласили в студсовет. Именно там, на очередном скучном собрании, он и встретил его. Ицуно.      Парень сидел в углу, сгорбившись, будто пытаясь занять как можно меньше места. Ему было лет двадцать. Короткие, торчащие в разные стороны чёрные волосы, словно их только что помяли нервной рукой. Кожа не смуглая, а именно загорелая, но с болезненным, землистым оттенком. И глаза… Гин редко видел такие глаза у живых людей. Цвета запёкшейся крови, и в них плавала такая вселенская тоска, что даже Гин, знаток по чёрным дырам в душе, на мгновение опешил.      «Кого сюда принесло? Неврастеника какого-то», — промелькнула у него первая мысль. Внешность Ицуно кричала о внутреннем хаосе. Одежда — чистая, но какая-то несвежая, помятая. Движения резкие, порывистые. Он старался выглядеть аккуратно, но получалось сомнительно. «Не бомж, и ладно», — снисходительно решил Гин. Он, как и положено новой, исправленной версии себя, попытался быть дружелюбным. Подошёл, что-то спросил о повестке. Ицуно вздрогнул, поднял на него свои красные глаза, и что-то в них дрогнуло. Не испуг, а скорее… узнавание? Будто он увидел в Гине такого же зверя в загоне, просто из другой породы.      Гин не мог бы толком объяснить, почему они сошлись. Два нервных срыва, заключённые в человеческую оболочку. Но между ними возникла странная, искренняя связь. Они начали проводить время вместе. Молчаливое, полное понимания. Гин видел, как Ицуно цепенеет в толпе, как его плечи напрягаются от громких звуков. А Ицуно, в свою очередь, замечал, как левый глаз Гина сужается, когда кто-то делал неосторожное замечание, и как его бледные пальцы сжимаются в кулаки.      Они полюбили друг друга. Нежно, яростно и очень, очень странно.      На людях они были милой, хоть и мрачноватой парой. Девушкам они казались «интересными трагичными персонажами», парни пожимали плечами. Длинноволосый бледный юноша с повязкой на глазу и его высокий, угловатый, вечно встревоженный спутник.      Домом им служила старая квартира, доставшаяся Ицуно в наследство от родителей. Тот самый последний причал, ставший для него одновременно и крепостью, и памятником. И вот за её дверьми начинался их настоящий, ни от кого не скрываемый танец.      Сегодня вечер не задался с самого начала. Гин вернулся с пары злой как черт. Какой-то болван в коридоре «случайно» задел его плечом и фыркнул: «Девушка, осторожнее». Старая версия Гина уже бы лежала на полу в крови, новая — лишь побледнела ещё сильнее и прошла мимо, сжимая планшет так, что треснул корпус.      Ицуно встретил его на кухне, разогревая лапшу. Он только спросил: «Что случилось?» Этого было достаточно.      — Ты что, не видишь? — голос Гина был тихим и острым, как лезвие. — Или тебе на всех плевать, как обычно?— Гин, просто успокойся.— Я спокоен! — он кричал уже, подходя ближе. — Ты думаешь, я не вижу твоих взглядов? На лекциях, на этих твоих музыкантшах сопливых? Ты ждёшь, когда я отвернусь?      Это была ревность, рождённая из его собственных комплексов и вечной уверенности, что его вот-вот предадут. Бросит отец, бросит мать, бросит и этот… этот невротик, который был ему нужен до боли в груди.      Ицуно вздохнул, его красные глаза смотрели с усталым пониманием. Он ничего не ответил. Эта покорность, это принятие выводили Гина из себя ещё сильнее. Он резко, со всей дури, ударил Ицуно кулаком в плечо. Это был не театральный удар, а жёсткий, точный, от которого Ицуно отшатнулся и прислонился к столешнице, потирая ушибленное место.      Физически Ицуно был сильнее. Выше, с хорошо прощупывавшимся рельефом мышц под футболкой, наследство от лет занятий в зале — попыток побороть депрессию. Он мог бы дать сдачи. Мог бы скрутить этого взбешённого хрупкого демона и вышвырнуть его за дверь. Но он не делал этого никогда.      Потому что для Ицуно, потерявшего в шестнадцать всё, в комато́зном сне видевшего лица погибших родителей, а после очнувшегося в полной пустоте, даже такая искажённая любовь была лучше леденящего одиночества. «Уже терять нечего», — думал он. И в этих вспышках ярости Гина была какая-то жуткая искренность, страсть, доказательство того, что он не безразличен. Что он существует.      Гин набросился на него снова, уже не кулаками, а словами — колкими, ядовитыми, целящимися в самые больные места: в его депрессию, в его панику, в его вечную вину перед мёртвыми родителями. Ицуно молча слушал, его лицо искажалось от боли, но он не отталкивал Гина, когда тот, выдохшись, вцепился ему в майку, упересь лбом в его грудь. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Гина.      — Мудак, — хрипло выдохнул Ицуно, обнимая его.      — Сам такой, — буркнул Гин в его грудь, его голос внезапно стал детским, потерянным.      Позже, ночью, в постели, их роли, казалось бы, менялись. В сексе Ицуно был сверху, его тёплые, сильные руки прижимали к матрасу хрупкое, бледное тело Гина. Но даже здесь, отдаваясь, Гин доминировал. Его единственный голубой глаз пристально следил за каждым выражением лица Ицуно, его шёпот командовал: «Тише», «Быстрее», «Замолчи». Он отдавал своё тело, но не контроль. Контроль был для него всем.      Ицуно подчинялся. Ему не нужна была власть. Ему нужна была близость, тепло, доказательство того, что он не один в этой слишком громкой и слишком яркой вселенной. А Гин, этот вечный бунтарь с душой, исполосованной шрамами, давал ему это. Пусть и своими, уродливыми, жестокими способами.      Заснув, Гин прижался к Ицуно спиной, как ёж, ищущий тепла. Его белые волосы растрепались по подушке. Рука Ицуно лежала на его талии, тяжёлая и надёжная. Завтра они снова выйдут в мир — милая, странная парочка из института искусств. А вечером, за закрытой дверью, их танец продолжится. Танец двух сломанных душ, которые, вопреки всему, нашли друг в друге самое уродливое и самое необходимое спасение.