Запах твоей лжи

*Стена отчуждения*

      Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.       Именно столько времени понадобилось Хану Джисону, чтобы понять, что он не выдержит. Тайна, которую он поклялся хранить, оказалась живым существом внутри него — ядовитым, колючим, разрывающим его изнутри. Она пустила корни в его разуме, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание. Она сидела тяжелым камнем в груди, мешая дышать.       Он пытался. Он действительно пытался построить стену. Вернуться к работе. Улыбаться Чонсу. Делать вид, что ничего не произошло. Но каждый раз, когда он смотрел на сына, он видел в его улыбке оскал Минхо. Каждый раз, когда он слышал его смех, ему чудился низкий, бархатный баритон, который теперь будет преследовать его вечно.       Маска, которую он надел, была настолько тяжелой, что кости черепа трещали под ее весом. Он ловил на себе взгляды сотрудников — растерянные, обеспокоенные. Он видел, как госпожа Ким молча ставила перед ним тарелку с едой, которую он не мог проглотить. Он чувствовал, как Чонсу нерешительно трогает его руку, словно боясь обжечься.       Он умирал заживо. И понимал, что если не изольет этот яд, он либо сойдет с ума, либо совершит что-то необратимое.       Именно это осознание и привело его в этот вечер к роскошному небоскребу, где находился пентхаус Ли Минхо. Он ехал сюда на своем желтом Ferrari, но не помнил дороги. Его руки сами крутили руль, его ноги сами нажимали на педали. Тело действовало на автопилоте, пока разум был парализован ужасом и странным, болезненным облегчением.       Он стоял перед тяжелой дубовой дверью, не в силах поднять руку и позвонить. Воздух в коридоре был стерильным и холодным. От него пахло деньгами и одиночеством. Таким же, каким было его собственное.       «Повернись и уйди, — шептал ему внутренний голос. — Унеси свою тайну с собой в могилу. Это будет лучше для всех».       Но он уже не мог. Он был пустой скорлупой, и только эта правда наполняла его ядовитым содержимым. Ему нужно было выплеснуть ее. На того, кто был ее источником.       Он нажал кнопку звонка. Глухой, элегантный звук отозвался где-то внутри.       Прошла вечность. Джисон уже хотел развернуться и бежать, когда дверь открылась.       На пороге стоял Минхо. Он был в темных тренировочных штанах и простой белой футболке, на его обычно безупречно уложенных волосах были следы от наушников. В руке он держал толстую книгу в кожаном переплете. Он выглядел... обычным. Человечным. И абсолютно ошеломленным.       — Джисон? — его глаза широко распахнулись от неожиданности. В них не было ни гнева, ни высокомерия, только чистое, неподдельное изумление. — Ты... Что случилось? Чонсу...?       — С ним все в порядке, — голос Джисона прозвучал хрипло, ему показалось, что эти слова сказал кто-то другой. — Можно... войти?       Минхо молча отступил, пропуская его. Его взгляд скользнул по лицу Джисона, и он нахмурился, заметив неестественную бледность и тени под глазами, которые не скрывал даже тональник.       Джисон вошел в просторную гостиную. Интерьер был выдержан в стиле модерн — много стекла, хрома и дорогого дерева. Все было безупречно чисто и так же бездушно, как и его собственная квартира. Воздух был наполнен знакомым, теперь ненавистным ароматом — горький шоколад, сандал, смешанные с легкими нотами старого пергамента и виски.       — Хочешь выпить? — спросил Минхо, закрывая дверь и подходя к бару. Он все еще пытался понять, что происходит, но его альфа-инстинкты уже учуяли запах беды. Запах отчаяния, который шел от Джисона, был густым и горьким.       — Нет, — коротко бросил Джисон. Он стоял посреди комнаты, не в силах заставить себя сесть, притвориться, что это обычный визит. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки, спрятав в карманы пальто.       Минхо повернулся к нему, облокотившись о стойку бара. Он не наливал себе ничего, его внимание было всецело поглощено Джисоном.— Говори. Что-то случилось ? Ты выглядишь так, будто видел призрака.       Джисон закрыл глаза. Сейчас или никогда.— Ты был там, — начал он, и его голос дрогнул. — Ты был в клубе «Red light» пять лет назад…       Минхо замер. Его лицо стало внимательным, но все еще спокойным.— Я не помню этого, Джисон. О чём ты говоришь вообще? Я был молод и глуп поэтому посещал много клубов, но о чём ты конкретно говоришь? Если я сделал что-то, что задело тебя...       — «Задело»? — Джисон издал короткий, горький звук, похожий на лай. Он открыл глаза, и в них пылал такой огонь, что Минхо невольно выпрямился. — Ты думаешь, это слово может описать то, что ты сделал?       — Тогда скажи мне! — голос Минхо впервые за вечер прозвучал резко. Его терпение лопалось. — Я не умею читать мысли! Что я сделал? Если это было что-то ужасное, почему ты молчал все эти годы? Почему позволил мне... — он сделал жест рукой, указывая на пространство между ними, — всему этому?       Джисон глубоко вдохнул, собираясь с силами. Последний рывок. Он вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок. Он бросил его на стеклянный кофейный стол между ними.       — Вот что ты сделал, — его голос упал до шепота, но каждое слово било с силой пулеметной очереди. — Прочитай.       Минхо смотрел на него с нарастающим недоумением и раздражением. Он медленно подошел к столу, взял листок и развернул его. Его глаза пробежали по строчкам. Сначала быстро, потом медленнее. Он перечитал итоговое заключение. Один раз. Два.       Джисон наблюдал за ним, за каждым изменением в его лице. Он видел, как исчезает недоумение. Как брови сходятся в резкой складке. Как губы плотно сжимаются. Как его собственные, знакомые черты — те самые, что он с ужасом начал узнавать в Чонсу — застывают в маске непонимания.       — Что... что это? — наконец выдавил Минхо. Его голос был глухим.       — Это результат теста ДНК, — безжалостно четко произнес Джисон. Каждое слово резало его собственное горло, как бритва. — Твой сын. Хан Чонсу. Твой биологический сын.       Тишина, которая воцарилась в комнате, была оглушительной. Казалось, даже город за окном замер, затаив дыхание.       Минхо смотрел на листок, словно не в силах осознать написанное. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. — Это... шутка? — он поднял на Джисона взгляд, и в его глазах бушевала буря — недоверие, шок, зарождающаяся ярость. — Это какой-то больной розыгрыш? Ты хочешь меня наказать так за все?       — Я бы никогда... — голос Джисона сорвался. Он сглотнул ком в горле. — Я бы никогда не стал шутить с таким. Это правда. Той ночью мы переспали и, видимо, этого было достаточно.       Минхо отшатнулся от стола, словно от прикосновения раскаленного металла. Он прошелся по комнате, резким движением проведя рукой по волосам.— Нет. Нет, этого не может быть. Я бы... я бы знал. Я бы почувствовал!       — А я? — Джисон заставил себя сделать шаг вперед. Его собственная боль, его гнев, наконец, прорвались наружу. — А я должен был почувствовать? Я пять лет думал, что он сын другого человека! Я пять лет любил его, глядя на черты моего покойного мужа! А оказалось, что я смотрел на тебя! Все это время я видел в нем тебя!       Это прозвучало как самый страшный упрек. Минхо замер, его спина была напряжена.— Почему... — он обернулся, и его лицо было искажено такой болью и гневом, что Джисон невольно отступил. — Почему ты сказал мне это сейчас? Почему не тогда? Почему позволил мне влюбляться в тебя, ухаживать за тобой, заботиться о... о нем... и при этом молчал? Ты смотрел на меня все эти недели и знал! Ты видел, как я пытаюсь, и знал!       — Я не знал! — крикнул Джисон в ответ. — Я узнал только после вечеринки! Чан... Чан рассказал мне, что видел нас тогда в клубе. И тогда... тогда все сложилось в голове.       — И вместо того чтобы прийти ко мне тогда, ты побежал делать анализы? Ты решил провести свое маленькое тайное расследование? — Минхо заходил по комнате, его движения были резкими, хищными. — Ты держал это в себе все эти дни? Пока я слал тебе сообщения, пока я не спал ночами, пытаясь понять, что же я сделал не так? Ты смотрел на моего сына и не сказал мне ни слова?       «Моего сына». Эти слова прозвучали как выстрел. Они оформили реальность, придали ей чудовищный, необратимый вес.       — Он не твой сын! — выдохнул Джисон, и в его голосе зазвучала отчаянная, животная защита. — Он мой! Ты был всего лишь... донором. Случайностью. Ты не имеешь на него никаких прав!       — Никаких прав? — Минхо рассмеялся, но это был ужасный, безрадостный звук. Он подошел к Джисону вплотную, и его запах, обычно возбуждающий, теперь был удушающим. — Я его отец! По крови! По генам! Ты думаешь, что, скрыв это от меня, ты можешь это изменить? Ты украл у меня пять лет его жизни! Пять лет!       Его голос гремел, отражаясь от стеклянных стен. Джисон чувствовал, как его захлестывает волна чужой боли и гнева, и у него не было сил противостоять ей.       — Я не крал! — попытался он защититься, но это звучало слабо. — Я... я защищал его! От тебя! Ты же... ты же...       — Я что? — Минхо наклонился к нему, его глаза горели. — Я что, Джисон? Маньяк? Недостойный человек, который может запятнать твоего идеального, святого сына, зачатого от святого Джихо? Да? Это то, что ты обо мне думаешь?       Джисон не ответил. Он не мог. Потому что в каком-то смысле это была правда. Именно так он и думал о нем все эти недели, с того самого момента, как узнал.       Молчание стало его признанием. Минхо отпрянул, словно его ударили. Боль в его глазах сменилась чем-то другим — холодным, острым, беспощадным. Чувством глубокого, бесповоротного предательства.       — Я понял, — тихо сказал он. Его голос стал ровным и опасным. — Тебе не нужен был я. Тебе даже не нужна была правда. Тебе нужно было сохранить свой идеальный, разрушенный мир. Мир, в котором ты — вечная вдова, а твой сын — память о погибшем герое. А я... я был лишь помехой. Пятном на этой прекрасной картине.       Он посмотрел на Джисона, и в его взгляде не осталось ничего, кроме ледяного отчуждения. Стена, которую Джисон пытался выстроить между ними, была возведена. Но по другую сторону оказался Минхо.       — И знаешь, что самое ужасное? — Минхо медленно покачал головой. — Я влюблялся в тебя. По-настоящему. Не в красивого омегу, не в успешного адвоката. А в тебя. С твоими стенами, твоими страхами, твоим горем. Я думал, что мы можем построить что-то новое. А оказалось, что ты все это время носил в себе такую... такую чудовищную ложь.       Джисон чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ожидал гнева. Ярости. Но не этого — не этой холодной, беспощадной правды, которая резала больнее любого крика. Он видел, как в глазах Минхо гаснет последний огонек — надежды, интереса, тепла. И это было невыносимее всего.       — Минхо... — он попытался что-то сказать, что-то объяснить, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Прости, что твой сын оказался моим кошмаром»?       — Уходи, Джисон, — тихо сказал Минхо. Он повернулся к нему спиной и подошел к окну, глядя на ночной город. Его поза была прямой и неприступной. — Просто уходи. И забери с собой свою правду. И своего сына. Ты так хотел быть одним. Теперь твое желание исполнено.       Джисон постоял еще мгновение, глядя на его спину. Он хотел, чтобы он обернулся. Хотел увидеть в его глазах хоть что-то, кроме ненависти и разочарования. Но Минхо не шевелился.       Боль, которую он нес в себе, внезапно стала такой острой, такой всепоглощающей, что он больше не мог ее выносить. Он не мог вынести этого взгляда, этого молчания, этой стены.       Он развернулся и почти побежал к выходу. Он рывком открыл дверь и выскочил в коридор, не оглядываясь. Он бежал, пока не оказался в лифте, пока не вырвался на улицу, в прохладный ночной воздух.       Он прислонился к холодной стене здания, его тело била крупная дрожь. Он сделал то, за чем пришел. Выложил правду. Излил яд. Но почему же теперь ему было так больно? Почему ощущение пустоты стало еще более острым и безвоздушным?       Он посмотрел наверх, на освещенные окна пентхауса Минхо. Там, за одним из этих стекол, находился человек, который только что узнал, что у него есть сын. И который только что потерял все, что для него значило что-то последние месяцы.       Джисон заставил себя оттолкнуться от стены и побрел к своей машине. Он сел за руль, но не заводил двигатель. Он просто сидел, глядя в пустоту.       Разрыв был совершён. Окончательный и бесповоротный. Он получил то, чего хотел — гарантию, что Минхо больше не будет частью их жизни. Но эта победа пахла пеплом и отчаянием.       Он завел машину и медленно тронулся с места. В его сердце, рядом с чудовищной тайной, теперь жила новая боль — боль от того, что он только что своими руками разрушил что-то хрупкое и настоящее. И самое ужасное было то, что он понимал — по-другому поступить он не мог.       Стена отчуждения была возведена. И он остался по свою сторону — один, с сыном, который был вечным напоминанием о человеке, с которым они только что навсегда попрощались.