Salvatore

Илья, хрипло закашлявшись, поперхнулся. Пару капель кофе, стекающих по кружке вниз, упали на белый стол и на салфетку, на которой лежал пышный напудренный круассан. Комично послышался проносящийся вой сирены, и окно слабо отразило сине-красные огни. Если это скорая, то путь забирает Илью, ну а если полиция… Пускай арестует этого придурка. Того самого, что сидит напротив с самым равнодушным и отсутствующим видом, лениво помешивая ложечкой свой американо и подперев голову рукой. Будь в кафе больше людей, им бы явно было интересно, почему же Яцкевич замер как вкопанный, с пенкой на губах и ошарашенным взглядом. Он даже думал, стоит ли себя ущипнуть, но все-таки спросил: — Прости… Что? — Говорю, мог бы менее сладко выглядеть, мы всего лишь в кафешке. Не послышалось. Облизнул пенку, посильнее впился ногтями в тыльную сторону ладони. И не приснилось, к сожалению. Илья с усилием расправил в миг окаменевшие плечи, выпрямил спину и покосился на Ермолаева сквозь слегка спавшие к переносице очки. Тот невинно посмотрел в ответ своими ледяными глазами, выгнул бровь. Сразу же отчего-то захотелось отвести взгляд. Внезапно мелькнула мысль, предшествующая не то что скорой, а психиатрической больнице: он заигрывает, что ли? Кокетничает? Для этого в девять утра угощает круассанами? Илья ухватился дрожащими пальцами за остатки здравого смысла и улыбнулся, закатив глаза. Да нет, конечно. Решил постебать тем, чем постебали уже все: прайм. Даже сейчас Яцкевич постарался выглядеть как можно опрятней, вдруг что-то серьезное, все же Саша не каждый день вот так вот зовет посидеть. Погладил перед выходом светло-кремовую рубашку, довольно свободную и приятную, верхние пару пуговиц растегнул. На шее красовался незавязанный коричневый галстук, как очень тонкий шарф. Леша сказал, что сейчас так модно. Только вот Саша как-то хмуро и частовато посматривал на обрамленную тканью шею. Обманул, что ли, Кореш?… Ермолаев был в сером свитшоте с каким-то слегка вычурным принтом — как он любит. На левой руке роскошно блестели ролексы, но вид был будничный. Илья почувствовал себя выряженным не к месту, особенно после того как в кафе зашла женщина в кроксах и с небрежным пучком волос на голове. Все-таки еще не привык щеголять так… Да, сладко. На языке покалывал выпитый раф и, пожалуй, небольшой стыд. Сначала Саша поспрашивал про работу, про дом. Яцкевичу было что спросить в ответ — много, возможно, даже слишком, но почему-то захотелось немного помолчать. В комфорте, без неловкости, как умеют только настоящие друзья. Приятно было посмотреть на дымящийся кофе, на прыгающего от летящих листьев воробья, на причудливые облака… Приятно было насладиться ранней, теплой осенью. Но точно неприятно давиться кофе от нежданных вопросов. — Честно говоря, я уже даже не знаю, куда мне от этой «сладости» деваться. Образ-то поддерживать надо, сам понимаешь, это тебе не Никифилини, — фыркнул Илья. — Тебе идет. Очень. Снова и без тени смеха, всё ещё держит зрительный контакт, смотрит вглубь — прямо в душу. Выглядит как какой-то эксперимент: неужели проверяет на приобретение надменности? Или, наоборот, на низкую самооценку? В мозге безумно крутятся шестеренки — быстро, но безуспешно. Слышать такие слова от незнакомых людей в интернете одно, слышать их от того, с кем ты до неудобного близок — совсем другое. Стало ужасно душно и жарковато. Неужели в его глазах не читается мольбы о подсказке? О господи. — Я имею ввиду, что ты словно скрывал свой потенциал все это время, чего-то боялся. А сейчас открылся, и твой образ не причина этому, а лишь следствие. Приятное, — лаконично сказал Саша, отпив кофе. Значит все-таки заметил мольбу. Ну спасибо. — Ммм, возможно. Я действительно чувствую какое-то облегчение, — еще какое, особенно когда тебе перестают тыкать в лицо комплименты. — А может все намного проще, и вина всем счастьям и несчастьям мира — сальмонелла. А, психолог, что скажете? — Могу лишь в качестве профилактики от сальмонеллы и душевных проблем прописать почаще видеться с друзьями. Особенно с голубоглазыми шатенами, говорят, они хорошо влияют на общее состояние организма, — серьезно, интонацией профессора, сказал Ермолаев. — Разве в компетенцию психологов входит выписка лекарств? — напущено поднял брови Яцкевич. Так легко не выйдет. Но Саша только ухмыльнулся и прищурился. — Разве в компетенцию пациентов входят походы в кафе за счет их психологов? — понизив голос и ухмыльнувшись, почти прошептал Саша. Илья хотел ответить очередной колкостью, но споткнулся о смысл последних слов. Блять. Осталось только посмеяться утомленным, неловким смехом проигравшего и закрыть лицо руками. Зачем в люстре лампа накаливания, если от блеска ее золота исходит света больше, чем от электричества? Больше блеска только от голивудской улыбки хозяина усадьбы, держащего в руках бокал шипящего шампанского. Одни виниры обошлись в сумму с шестью с нулями, страшно думать, во сколько обошлось торжество. Илье отчасти нравилось подобие дворца: ионические колонны в холле, высокие мраморные лестницы, ковры и шторы винного цвета. На стенах висело огромное множество картин, в основном в классическом стиле, но были и экземпляры поинтересней. Илья засмотрелся на извернутого персонажа Эгона Шиле — репродукция, но все равно цепляет. На столах обилие закусок, откуда-то доносится живая симфония оркестра. Яцкевич мысленно одобрил свадьбу в стиле 60х, в стиле американского идеала, в стиле Великого Гэтсби — хоть и сам бы такую не хотел. Своеобразная атмосфера в которой чувствуешь себя… Маленьким. Но и одновременно значимым, раз ты, как минимум, удосужился приглашения тут стоять. Илья не очень понимал, почему его сюда позвал долларовый миллионер, учитывая, что у него, глупенького ютубера, лишь пару раз покупали рекламу на его скромном канальчике. Еще меньше понимал, что тут делает Ермолаев, который, кажется, не чувствует себя ни на каплю стесненным — вон посмеивается в компании какой-то элиты. Илья пригляделся: да, явно элиты, это сразу видно. В смокинги одеты практически все, но не смокинг делает человека шишкой, а состоятельность подчеркивает смокинг, дополняет. Яцкевич опустил взгляд на свои черные Рик Овенс’ы и шмыгнул носом: далеко ему до такого. Но на самом деле и не нужно вовсе. Все ему приветливо улыбались, но все равно сложно было отделаться от ощущения, что он совсем не вписывается в общество такого рода. Кульминацией был незнакомый мужчина лет сорока, представившийся работником Газпрома, который сказал, что часто видит его лицо в телефоне своего сына. Краснеть Илья не собирался, но пришлось. «Каролина, где тебя носит» — бессмысленно бормотал он под нос, прогуливаясь по особняку в гордом одиночестве. В одной из комнат с приглушенным светом стояла деревянная барная стойка, а за ней — блондин с щетиной лет тридцати пяти. Предплечья все в татуировках. Делать все равно нечего, решил подойти. — Добрый вечер, а есть что-то безалкогольное? — учтиво спросил Яцкевич, перебрасывая ногу через высокий стул. — Само собой, обижаете. Газировка, сок, кофе, лимонад, смузи, холодный чай… Что предпочтете? — учтиво улыбнулся бармен. Харизматичный, к таким хочется прислушаться. — Может нальете что-то на ваш вкус? — с надеждой спросил Илья, бездумно выводя узоры по столу. Мужчина еще шире улыбнулся и развернулся, копаясь снизу в шкафчиках. Илья скучающе опустил голову на локти. Все его бросили: Каролина все еще не отвечает на сообщения, да и Саша даже не смотрел в его сторону с того момента, как вошли в этот искусный «замок» — а он так ничего и не узнал про его связь с женихом. Фиолетовые ленты света создавали игру цветов: плакат с лимонами светился на стене ярким желтым, как неон. Яцкевич где-то слышал, что фиолетовый диод был одним из самых сложных в создании. Вот только почему тогда он сейчас придает такую жуткую тоску? Ученые корчились над ним, чтобы портить простолюдинам настроение? Теплые фонарики, смешивающиеся с этим фиолетовым и создающие в помещении акцент на бутылки с этикетками — другое дело. В целом тут было как-то покомфортней, не так роскошно, вылизано, как в остальных залах. Играл спокойный джаз. Уголок безопасности, не меньше. Перед Яцкевичем со стуком приземлился ребристый стакан с болтыхающимися в черноте кубиками льда. Нет, не кола, что-то более густое и, в отличие от колы, с холодным, смольным оттенком. Первая ассоциация — нефть. Что-то новое. — В основе напитка — ежевичное пюре и эспрессо. Также тут швепс со вкусом «Purple tonic», мята, сироп и секретный ингредиент. Наслаждайтесь! — подмигнул бармен. Илья приподнял голову и потянулся к трубочке. На языке загорчило, явно ненавистный крепкий кофе. Но послевкусие приятное, чуть ли не сладкое, довольно… Специфичное. Яцкевич сделал еще глоток. — Мм… Очень интересно. У вас хороший вкус, спасибо большое, — подняв глаза, легко улыбнулся Илья. Ему правда понравилось. — Угощайтесь, милый друг. Интересно, обращался ли он так к гостям постарше, подумал Илья, монотонно провожая взглядом лопающиеся в напитке пузырьки. Вздохнул, подпер рукой щеку. В колонке заиграло что-то более энергичное, по позвонкам прошлись чьи-то пальцы. Илья испуганно вздрогнул и услышал приглушенный гул электрической вспышки. — Ауч! Ты зачем током бьешься? Довольный Ермолаев собственной персоной. В изысканном пиджаке и галстуке, прям как с манекена, с аккуратной укладкой. Захотелось сказать что-нибудь дерзкое, обидное. А еще лучше — драматичное: посопеть о том, что он тут один-одинешенек, как ежик в тумане, никому ненужный и никем нелюбимый стонет над стаканом. А потом прикусил губу: никто ему ничего не обязан, что за бред, Саша не виноват, что ему есть чем заняться. Илья натянуто улыбнулся. — И тебе привет. — Я тебя разыскался. Ты тут решил опробовать первый опыт алкогольного опьянения? — Илья нахмурил брови и уже открыл рот возразить. — Да нет, я же не против, только почему без меня? Яцкевич, фыркнув, закатил глаза. Ну конечно, лишь дай повод нахрючиться. Вдох-выдох, никто про него не забывал, просто все отдыхают, как любой нормальный человек на свадьбе. И Илье бы стоило тоже, очевидно. Саша без спроса взял соломинку и отпил немного коктейля. — Вкусно, — вынес вердикт он, а потом приблизился к уху и заговорщически понизил голос. В нос ударил запах парфюма и какого-то дорогого вина. Яцкевич слегка сморщился. — Но есть кое-что покруче. Отстраняется и, азартно блестя своими голубыми глазами, протягивает руку. Саша, стоящий в тени и освещенный лишь фиолетовыми диодами, так коварно улыбающийся — чертенок во плоти. А Илья, сидящий под желтыми фонариками, выходит, ангел, слегка возвышающийся на барном стуле? В любом случае это все неважно. Ведь любопытство берет вверх, и Илья, кладя свою руку в чужую, сползает вниз. Сделка с дьяволом! Ермолаев уверенными, широкими шагами ведет за собой сквозь толпу людей, не оборачиваясь и проскальзывая ловко, по ему одному ведомой траектории, прямо как змея сквозь джунгли. Комнаты пролетают перед глазами одна за другой, одинаково золотые, с одинаковыми радостными женщинами в декольте на высоких каблуках, и поглаживающими их за талию чуткими мужчинами. И опять по новой. Илья сбился со счета на тринадцати: немного закружилась голова. А уже через минуту они вышли в темный безлюдный коридорчик с одним окошком, узкий и ничем непримечательный. Саша взглянул на него, улыбнувшись, а потом перевел взгляд на дверь в конце коридора. Расцепил руки и легким движением отворил её. — Милости прошу, — заведя одну руку за спину, а другой указывая на проход, слегка наклонился Ермолаев. Илья удивленно похлопал глазами, увидя перед собой закрученную каменную лестницу — прямо как из сказки. Яцкевич с предвкушением переступал со ступеньки на ступеньку, пока в голове рисовались картинки какого-нибудь склада с оружием или же хорошо спрятанной библиотекой с семейной реликвией. И когда последняя ступень миновала, он пару секунд медлил, смотря на металлическую дверь. На ручке висел открытый замок, Илья облизнулся и с ярким вопросом в глазах обернулся на серьезного Сашу. Тот кивнул. Дверь гулко закскрипела. В лицо ударил прохладный ветерок, сдувая назад волосы и пиджак, глаза немного заслезились. Илья осторожно подошел к краю крыши, обставленному железным черным заборчиком по пояс, и, опустив подрагивающие ресницы, жадно вдохнул кислород. Вот как пахнут свежесть жизни, спонтанность и нежные сумерки. Над головой распростерлось темное небо, усеянное бледными звездами, и лишь слегка румяное на горизонте. Рядом стоял Ермолаев, опустив локти на перила. Переводил взгляд с небосвода на Илью, с Ильи — на небосвод. — Какого хрена мы тут? — с улыбкой на лице спросил Яцкевич. Раньше можно было бы убрать колышущиеся волосы за ухо, сейчас же они легонько бьются о ресницы и с ними ничего не сделаешь. Ну ничего. — Я очень хорошо знаю планировку этого особняка. В том числе на этой крыше даже снимал кое-что для господина Ревицкого и его бренда — во времена моих скитаний после работы у Миши. Ревицкий предлагал постоянную работу у него, с хорошей зарплатой, очень. Ненавязчиво, но было видно, что я был ему очень важен, как работник. Но я не решился согласиться сразу, потому что до этого пару раз параллельно поснимал у тебя. Небольшая пауза. Илья внимательно смотрел за тем, как блестят глаза у глядящего вдаль Саши. Смотрел настороженно, как и смотрел на все, касающееся прошлого. Пытался понять, что Саша испытывает, говоря так спокойно, но… Нежно? Аккуратно? Наверное, это много для него значит. Главное не спугнуть. — Больно понравились вы мне, смешные ребята и отнеслись ко мне, как к своему. А потом и вовсе понял, что мне такой коллектив как-то важнее лишних тридцати штук в месяц. А там уже и внимание аудитории к моей персоне появилось. И отказал я Ревицкому, хоть и не сразу, но без сожалений. Ну и вот я сейчас там, где я есть: шутящий глупые шутки на камеру и намного счастливей, чем если бы я остался тут, за объективом. Ещё и богаче, как ни странно, — усмехнувшись, произнес он. А потом с лица пропала снисходительная улыбка, и Саша перевел серьезный взгляд на лицо напротив. Смотрел вглубь карих глаз, будто пытаясь что-то разглядеть за пределом радужки. А потом опустил глаза вниз, на бетонное основание крыши, сложив руки в карманы выглаженных брюк. Илья, сам не понимая почему, стал труднее дышать. Чего-то ждал. Съежился, сложил руки на груди, покусывая сухие губы и прищурив глаза: вечера стали холоднее. И руки холодные. Но уши и щеки горят. Ермолаев тихо посмеялся себе под нос и, взяв Илью за плечо, повел их к двери. — Ты придурок и постоянно надо мной смеешься. Но знаешь, я тоже ни о чем не жалею, — шмыгнув носом, пробормотал Яцкевич. Саша погладил его по плечу большим пальцем. В сердце защемило: в далеком детстве так делал папа, успокаивая его после очередного кошмара. — Знаю.