Калифорнийский цирюльник

Что произошло в гримёрке Дикой Санны, Саша в тот вечер так и не узнал. Он ринулся было за Мишей, но у самой двери был схвачен за локоть Алексисом: - Не думаю, что тебе сейчас будут там рады. - Но… - начал Саша - и тут же осёкся: в раскосых глазах, ему почудилась искра пренебрежительной жалости. И Саша осознал вдруг, как, должно быть, действительно жалок в своём отчаянном стремлении к Мише, который отдалялся от него всё больше, по своей ли воле или вынужденно. - Оставь, д-друг, - сказал Алексис, и голос его, несмотря на непроницаемое прохладное спокойствие во взгляде, прозвучал неожиданно мягко, интимно и вкрадчиво, как тайная ласка на виду у всех. - Разберутся без тебя. Пойдём лучше выпьем, пока тут не стало невыносимо людно, да сбежим. Его рука легла Саше на плечи, деликатно и неуклонно направляя в зал, где уже почти все столики были заняты, и со сцены звучал игривый чарльстон, смешиваясь с многоголосым шумом разговоров и смеха.  И Саша сдался и позволил Алексису увлечь себя к барной стойке. Будь он нужен Мише - тот бы нашёл способ дать ему об этом знать. В конце концов, как бы суров ни был связывавший его контракт, он не запрещал им просто поговорить - а значит, Миша не видел в этом необходимости. Марго с Фридманом после того, как суматоха улеглась, вернулись за столик, и это ввело Сашу в ещё большее замешательство. Фридман, с ухмылкой поглаживая длиннющие усы, говорил что-то девушке, а та в ответ хохотала, запрокидывая голову и демонстрируя белую стройную шею, обхваченную ниткой жемчужных бус. Будто не случилось ничего примечательного, и драки никакой не было, и Миша не уединился за запертой дверью со странной женщиной, которую только что едва не прибил. - Ну, полно, - Алексис накрыл его ладонь своей, и Саша повернулся к нему. Пока он наблюдал за Фридманом и Мишиной прекрасной дамой, на стойке возникли два бокала красного вина. - П-поднимем лучше бокалы за предопределённость. Как две планеты, чьи орбиты однажды пересеклись, мы обречены были встретиться снова, пусть бы и минула вечность. Но фатум решил, что это должно случиться раньше. Я очень этому рад, а ты? Много лет назад Саша отдал бы жизнь за щедрость, с которой Алексис дарил своё внимание сейчас. Но на этот момент он и без того был измучен до предела тысячей сомнений и неуёмной, постоянно гложущей его сердце тоской по Мише, который был совсем рядом - и в то же время недосягаемо далеко.  Такое неожиданное расположение со стороны былой любви лишь приумножило смятение, в котором Саша пребывал с момента, когда ступил с корабля на американскую землю. Он против воли начинал вспоминать сладостные моменты юношеской влюблённости, когда Алексис бывал с ним ласков, скидывая на краткое время надменную маску принца с холодным сердцем, которое могла тронуть лишь поэзия. И, как далёкий отзвук пожиравшей Сашу тогда безумной страсти, теперь пробуждалось в нём странное томление, ещё не вызревшее в желание коснуться Алексиса, как раньше, но опасно близкое к нему. - К чёрту всё это, - вырвалось у Саши вслух, и он схватился за ножку бокала. - П-погоди,  - Алексис скользнул прохладными пальцами по его запястью и тут же откуда-то, как из воздуха, извлёк маленький бумажный прямоугольник. Развернул - внутри обнаружился сероватый порошок, который он высыпал, поделив пополам, в их бокалы. Поверхность вина коротко взбурлила, сделавшись похожей на бьющую из вены кровь, и тут же снова разгладилась, только одиночные пузырьки поднимались со дна. - Что это? - недоуменно спросил Саша, уставившись в тёмные омуты восточных глаз напротив.  Ни единый мускул не шевельнулся на красивом лице Алексиса, не дрогнули длинные чёрные ресницы. - Средство от сомнений и тоски, - безмятежно ответил он, и Сашу охватил волнующий жар - Алексис будто прочёл всё, что снедало его, и теперь предлагал лекарство. - Пей! Не б-бойся, я выпью с тобой.  Он поднёс бокал ко рту и, неотрывно глядя Саше в глаза поверх края, сделал глоток. Саша зачарованно смотрел, как дёрнулся кадык на гладком белом горле, как розовый кончик языка скользнул между потемневших  от вина губ. В груди сжалось, как от взгляда вниз с огромной высоты, и, зажмурившись, он выпил своё вино до дна в несколько глотков. Чем бы ни было зелье, которое Алексис подсыпал в бокалы, подействовало оно очень скоро. Каждый звук стал вдруг дробиться и вибрировать, обретя собственное маленькое эхо, вокруг ламп засияли многоцветные гало. Сашей овладело приятное нервное беспокойство, ладони взмокли, в ушах быстрыми звонкими молоточками застучала кровь. Запылало лицо, жар спускался ниже, заставляя грудь вздыматься чаще, катился горячей волной по телу и, к Сашиному неловкому изумлению, взорвался плотским возбуждением такой силы, что он невольно прикусил губу и стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони.  В ошеломлении он уставился на Алексиса: тот пожирал его блестящими глазами, что стали совершенно чёрными от расширившихся зрачков. Бледные скулы окрасил румянец, губы сделались алыми, будто у вампира, напившегося крови. - Пойдём отсюда, - сказал Алексис, и от его низкого вибрирующего голоса мельчайшие волоски у Саши на теле поднялись дыбом. Пробежала по спине мимолётная дрожь и сладко растяла в позвоночнике.   - Ну, идём же, - повторил Алексис и, переплетя пальцы с Сашиными, потащил его наружу. Ночь дохнула тысячей ароматов. Головокружительно благоухало  жасмином и глициниями. Ветер с океана нёс волнующий и живой, как дыхание любовника, солоноватый  запах. Вокруг фонарей дрожали радужные ореолы, едва слышно элекрически звеня на одной пронзительной ноте. - Я думал о тебе чаще, чем ты можешь п-представить, - словно откуда-то издалека доносился до Саши голос Алексиса, который влёк его вперёд, ухватив под руку и прижавшись плечом. - Ты ведь отдался музыке? В тебе всегда было что-то, я знал, ты найдёшь себя в служении искусству. Ни осеменение коров, ни бухгалтерские книги - не для тебя. Ты должен мне непременно всё рассказать, мы так надолго были разлучены судьбой… - Кому? - невпопад переспросил Саша, уцепившись за слово “отдался”. - Я скучал по беседам с тобой. Ты с таким восторгом слушал, как я читаю Есенина… Но, знаешь, Данте - это совсем иной уровень, это великий провидец, я должен прочесть тебе и рассказать в подробностях о своей идее - но сперва, конечно, т-ты расскажешь мне о себе, как жил без меня… Вспоминал ли те упоительные недели, что мы разделили на двоих… - Вспоминал… ли, - эхом отозвался Саша, к этому моменту потерявшись совсем. Они вдруг остановились. Саша завертел головой и наконец остановил взгляд на вывеске над входом гостиницы, в которой поселила его студия. - Я позвоню от портье, и за нами пришлют машину, - прошелестел Алексис ему в ухо. Его рука легла Саше на плечо, скользнула по спине вниз - и сжалась на ягодице, неожиданно настойчивая и цепкая. Саша беззвучно ахнул, и тут же пальцы Алексиса разжались, ладонь легла Саше между лопаток, обжигая через слои ткани. - Поедем ко мне, я п-покажу тебе свой кинозал. В спальне слышно прибой, а из сада дивно пахнет розмарином и апельсинами…   Саша изо всех сил зажмурился, замотал головой, пытаясь стряхнуть сладкий морок. - Я останусь, - голос не слушался, предательски срываясь. - Я… В другой раз. Я должен остаться здесь. Это… контракт. - Плевать на контракт, - мурлыкал Алексис, едва не касаясь губами его уха. - Мы встретились спустя тысячи миллионов лет, столкнулись, как две звезды, и что к-какой-то контракт в сравнении с этой вспышкой… Саша скрипнул зубами и нечеловеческим усилием воли высвободил руку. - Прости, я бы действительно хотел принять твоё приглашение, но не сегодня, - почти чётко и почти решительно произнёс он. - Мне… не очень хорошо. Думаю, я слегка перебрал. Доброй ночи. Не оглядываясь, он кинулся внутрь и бегом взбежал по лестнице на свой этаж, опасаясь, что, если станет дожидаться лифта под немигающим взором Алексиса, с трудом обретённая решительность покинет его. Холодный душ помог слегка остудить разгорячённую голову. Вместе с водой утекал в сток дурман от зелья Алексиса: звуки и запахи перестали быть столь яркими, свет электрической лампы не мерцал больше дрожащей радугой. Саша кое-как вытерся и, дрожа и стуча зубами, вышел из ванной. К его удаче, на тумбочке у кровати обнаружилась неоткупоренная бутылка содовой. Он жадно выхлебал её до дна прямо из горлышка, со стоном изнеможения упал на постель и с силой прижал ладони к зажмуренным глазам, пока под веками не начали мелькать чёрные и белые круги. И хотя разум его понемногу скидывал с себя липкую пелену, физически Саша всё ещё был предельно взбудоражен. Мысли его возвращались к Алексису и его недвусмысленным прикосновениям - и тут же метались к Мише. Саша сам не заметил, как начал ласкать себя, в мельчайших деталях воскрешая в памяти… Кого? Гладкий шёлк волос воронова крыла сменялся мягкими волнами, серебрящимися сединой, чёрные глаза, вытянутые к висками - карим взглядом из-под упрямых бровей, складочка на переносице, нежный овал бледного лица, яркий рот с пухлой нижней губой, белые гладкие руки в перстнях, широкие плечи и бесконечные ноги - Алексис и Миша сливались в один образ, сменяли друг друга, словно сражаясь за место в кинотеатре его воображения, вытесняли друг друга, пока, наконец, не остался только один.    - Мишель, Миша… - выдохнул Саша, и тут же оргазм настиг его, выгнул над постелью, унёс все мысли, и дурные, и хорошие, оставив после себя только блаженную пустоту. А спустя несколько минут Саша уже крепко спал - и ничего не видел во сне. Разбудил его стук в дверь. Судя по настойчивости и громкости, - будто не человек стоял с той стороны, а работал отбойный молоток, - стучали уже давно. Саша рывком сел в постели, разлепил глаза и хрипло каркнул: - Да? - И, откашлявшись, повторил по-английски: - Yes?.. - Мистер Леонтьев, автомобиль ждёт внизу, - раздражённо отозвались из-за двери. - Мистер Горш требует вашего присутствия на студии. Саша подскочил, беспорядочно заметался по комнате: очки, одежда… Во рту была настоящая пересохшая пустыня, глаза резало, как от песка, и определённо не мешало хотя бы смыть с себя следы ночных греховных мыслей и почистить зубы. - Дайте мне четверть часа, - крикнул он. - Прошу вас поторопиться, - после паузы ответили ему. - Съёмочный день уже начался. Он стремительно привёл себя в порядок и спустился к ожидающему его “Паккарду”, возле которого стоял, в раздражении пристукивая ногой, ассистент студии, встретивший их в день прибытия на вокзале. - Безответственно со стороны вашего подопечного срывать работу из-за личных прихотей, - неприязненно упрекнул он Сашу. - Босс был бы недоволен. - Вот пусть босс сам мне и выскажет своё недовольство, - огрызнулся Саша, забираясь на заднее сиденье и с силой хлопая дверью. - Честно говоря, я не понимаю, в чём проблема. Мне так долго объясняли, что моё присутствие не требуется, что я, мягко говоря, удивлён. - Оно и не требуется, - холодно ответил ассистент. - Мистер Панкер просто решил пойти навстречу желанию нашей новой звезды. Мистер Горш отказывается работать без вашего присутствия на съёмочной площадке. Сердце у Саши сжалось на миг, а после забилось радостно и часто: Миша хотел его видеть! А это значит… Что бы это ни значило, само по себе Мишино желание вселяло надежду на лучшее. В съёмочном павильоне было жарко и густо пахло пылью, краской, нагретым металлом и потом. Массивные дуговые прожекторы жарили каждый, как миниатюрное солнце. Электрики возились с кабелями, перекрикиваясь с осветителями наверху. Камера на платформе медленно ползла по рельсам вокруг сцены, и оператор, не обращая внимания на суету и шум вокруг, сосредоточенно вглядывался в видоискатель. Рассматривая декорации Саша не удержался и в восхищении прицокнул языком - настолько мастерски был воссоздан мрачный  лондонский переулок. Фанерные фасады обшарпанных домов, тёмные арки, влажно блестящая брусчатка и тусклые фонари выглядели более настоящими, чем настоящие. Над  фальшивой мостовой висел туман, синий в луче прожектора, направленного в центр сцены. Неподалёку разминались танцовщицы, одетые в бесстыдно короткие платья, все в художественных прорехах, едва прикрывавшие блестящие трусики.  Саша поискал взглядом Мишу и, не найдя, отошёл в тень, к столу, на котором выстроились бутылки содовой, чашки, термосы с кофе и тарелки с сэндвичами, печеньем и фруктами. Присев на хлипкий стул, он принялся наблюдать, внутренне недоумевая, зачем его притащили сюда, если никто не выказал ни малейшего интереса к его персоне. Появился режиссёр, с дымящейся сигаретой в одной руке и бумажным стаканчиком в другой, стремительный и полный энтузиазма. Развалился, закинув ногу на ногу, в кресле с надписью DIRECTOR на полотняной спинке, и, встряхнув вороной гривой, громко воззвал: - Девочки, по местам!  Где туман?! Мне нужен настоящий лондонский туман, Томми, поддай дыму! За декорациями рыкнуло, будто проснулся неведомый зверь, и в переулок поползли клубы густого химического тумана, заволакивая обшарпанные фасады и танцовщиц, замерших в игривых позах и сверкающих белозубыми улыбками. Та, что стояла впереди, держа на вытянутых руках блюдо с горой пирожков, чихнула, и один пирожок шмякнулся на фальшивую брусчатку. - Пардон, - хихикнула девица и носком блестящей туфельки пнула его от себя. Мелькнула тень в сером комбинезоне, убрала пирожок из кадра. Режиссёр взмахнул рукой, и ассистент, возникший, как призрак, из ниоткуда за его плечом, в рупор скомандовал: - Тишина на площадке! Камера!  - Камера работает! - прозвучал отзыв. - Звук! - Звук идёт! - Мотор! Выстрелом прозвучал стук хлопушки, и гнусавый голос монотонно произнёс: - “Убийственный цирюльник”, сцена 24, дубль первый. - Начали! - вдохновенно воскликнул режиссёр, порывисто привстав в кресле. Зазвучали первые ноты песни о пикантных пирожках  Ловетт, и девицы двинулись по туманной мостовой  в танце - разухабистой смеси чечётки, канкана и чарльстона, отбивая каблуками ритм и так высоко вскидывая голые ноги, что трусики сверкали при каждом шаге. Вдоль их пути загорались светом и распахивались окна, и танцовщица с блюдом, кокетливо улыбаясь, бросала пирожки в тянущиеся из них руки. Саша невольно прыснул: сцена выглядела дико вульгарно и в высшей степени нелепо. Представив, в какое возмущение это пошлое кабаре приведёт Мишу, он едва не захохотал вслух - и тут появился Миша собственной персоной. Он пронёсся по павильону стремительным воплощением негодования, навис над режиссёром, и, потрясая зажатой в руке стопкой листов, возопил: - Ты, как тебя там, Рустам, вконец, что ли, рехнулся?! Как это - Ловетт в конце стреляет в Тодда?! Это же… Это… - Он задохнулся, потеряв от возмущения дар речи, но сумел взять себя в руки. - Это ж, блядь, надо суметь так всё вывернуть шиворот-навыворот! А ну, вели своему чёрту, как его, сценаристу, чтоб вымарал эту дрянь, понимаешь, да?! Режиссёр с мученическим вздохом хлопнул в ладоши: - Так, всё, стоп. Перерыв! - Стоп! Перерыв, - гулким эхом возвестил в рупор ассистент и, покосившись на массивный циферблат над входом, добавил: - Четверть часа. Девицы в момент упорхнули со сцены, как вспугнутая птичья стайка, и через считанные секунды уже чирикали у стола с перекусом, не обращая никакого внимания на Сашу. Только солистка поставила блюдо с пирожками на стол, заинтересованно стрельнула глазами из-под наклеенных длиннющих ресниц и игриво осведомилась, протягивая пирожок: - Хотите? Они настоящие - и, кстати, ужасно вкусные!  - Не люблю человечину, - слабо улыбнулся Саша.  - Вы забавный, - хихикнула девушка, откусила от пирожка сама и, жуя, очень серьёзно сказала с набитым ртом: - Между прочим, человек - это просто двуногая свинья! - Некоторые - определённо, - согласно кивнул Саша. - Послушай, ты слишком близко к сердцу принимаешь такие пустяки, - тем временем увещевал режиссёр разгневанного Мишу. - Зачем так волноваться, дорогой мой? Ты же знаешь, я способен идти на уступки, и ради тебя даже отринул идею о Распутине, оставил твоего драгоценного цирюльника - а ведь какая великолепная была идея… - Пустяки?! - бушевал Миша. - Говно, а не идея! А девки эти, тьфу, прости господи… И вообще, всё это ваше… Блядство, понимаешь, да! Он в сердцах швырнул листы сценария на пол. - Я сейчас же поговорю со сценаристом, а ты ступай, переведи дух, - режиссёр  положил руку ему на плечо, но Миша тут же скинул её. - Выпей кофе, или - ещё лучше - в синем термосе найдёшь что покрепче. Тем более, твой друг уже давно тебя дожидается. Миша тут же утих, резко развернулся и застыл столбом. Режиссёр  подобрал листы и поспешно ретировался, а Миша даже не заметил - так и стоял, вперив взор в Сашу. Лицо его было таким измождённым и горьким, что сердце Саши болезненно сжалось - но, когда он подошёл ближе, оказалось, что это просто грим. Подчёркнутые тенями скулы сделались болезненно острыми, глаза сверкали в затемнённых глазницах, и нарисованные глубокие морщины поперёк лба и в углах губ накинули Мише десяток лет, а то и все два. И всё равно он был красив - тёмной, дьявольской красотой, а нетронутая гримом пухлая нижняя губа добавляла образу необъяснимой притягательной порочности. Танцовщицы внезапно подевались куда-то, и Саша с Мишей остались у стола одни. - Тебе идёт, - первым заговорил Саша.  - Что, это? - Миша ткнул пальцем в щёку, потрогал накладные седые пряди и смущённо забормотал, хмуря брови в притворном недовольстве: - Да намазали, понимаешь, да… Всё утро провозились, над девками меньше хлопочут. Тряпки ещё эти… - Он подёргал лацкан длиннополого серого сюртука и неловко улыбнулся, как бы извиняясь за свой странный вид. - Но как для Тодда - так, наверное, и ничего, мне нравится даже, по правде сказать… Да это ерунда всё! Ты-то как?  - Жаловаться не на что, - сдержанно ответил Саша. - Немного, конечно, перебрал вчера, но это сущие пустяки. Кстати, о вчера… Ты не мог бы рассказать, что произошло? Что за дама, на которую ты ни с того ни с сего так яростно набросился? С каких пор ты стал так груб с женщинами? Мне никто так и не удосужился ничего объяснить.  Мишины глаза вдруг забегали. Он засуетился: схватил пирожок, разломил пополам,  вернул на блюдо, смахнул на пол крошки, потянулся к синему термосу, плеснул из него в чашку, выпил одним глотком и наконец промямлил, избегая смотреть Саше в лицо: - Да это не дама вовсе, понимаешь, да, какое тут дело… - А… кто же, прости, это был, в таком случае? - ошеломлённо спросил Саша. - Да это Санёк, - выдавил Миша неохотно и, покосившись на него, пояснил: - Саня Устюгов, ну, Артист, помнишь же?  У Саши в голове словно взорвалась динамитная шашка. Он, в мгновение побагровев, уставился на Мишу выпученными глазами: - Что?! Устюгов?! Ещё бы я не помнил! Этот преступник, этот негодяй?! Мишель, какого черта?! Об этом надо немедленно заявить в полицию, он же дико опасный тип, и почему, дьявол побери, он теперь женщина - снова часть какой-то мерзкой, убийственной комбинации?! Он мог пырнуть тебя  ножом! Он, в конце концов…  - Да что ты завёлся-то так, - затянул Миша, снова пряча глаза. - Ну, было всякое, да, так ведь тысячу лет назад, так-то он мужик ничего, просто в жизни, сам знаешь, всякое случается…  Саша решительно оборвал его, вскакивая с жалобно крякнувшего стула: - Если человек однажды пошёл на убийство - не дрогнув, пойдёт снова, неужели ты не понимаешь этого?! Сейчас же нужно в полицию, Мишель, пока он не успел скрыться! Откуда вдруг эти сентиментальные чувства, да ещё к подонку, на котором негде пробы ставить… - Вот чего ты шум подымаешь-то! Заладил: убийца, убийство - а ведь не было его, никто же не помер!    - Экая удача, - едко хмыкнул Саша. - Ну давай тогда уж и меня в полицию сдай, чего уж там! - вскричал Миша. - Я ведь, знаешь ли, на войне был, и пострелять довелось, тоже, может, убийца, понимаешь, да?!   - Боги, Мишель, не притворяйся, что не видишь разницы… - А какая она, эта разница?! Нет, ты скажи!  - Я отказываюсь продолжать этот разговор, - заявил Саша. - Чёрт знает, чем тебе запудрил мозги этот подлец наедине за запертыми дверями, но, я так вижу, этот tête-à-tête…  - Вот только не надо мне тут тет-а-теткать, - вспыхнул Миша. - Удивляюсь, как ты вообще заметил, что меня нет! Сидел там с этим своим… - он помахал в воздухе рукой, - старинным приятелем, жались друг к другу, как пташки на ветке, щебетали, понимаешь… - Это неправда! - горячо воскликнул Саша, ещё пуще заливаясь краской.  - Выходит, мне глаза врали? Да ты же там рядом с ним размяк весь, чуть не в кисель растёкся, даже очки запотели! Что, скажешь, не так было? А? А?!  - Ничего подобного! Если я и расчувствовался, то просто оттого, что встретил на чужбине старого друга, ну и выпил немного, - попытался зачем-то оправдываться Саша, но Миша торжествующе перебил его: - Так вот, и я встретил старого знакомца! Да! Что ж, тебе можно, а мне - нельзя, выходит? Он, конечно, ублюдок, но он наш ублюдок, а за прошлое я ему и так хорошо в рыло дал! И, между прочим, когда я вышел - тебя не было, и дружочка твоего тоже, экое совпадение, понимаешь! Но я, заметь, не стал расспрашивать, куда это ты делся и что там с кем делал, а меня, значит, можно сходу пытать, без всяких “здравствуй”?!  - Я никуда не… - попытался вставить Саша, но Миша, вскинув руку, сердито продолжал: - Я, Саня, чтоб ты знал, круглые сутки то под камерами, то с дюжиной нянек, народу постоянно вокруг тьма, тут не то что какие-то… В чём ты там меня подозреваешь… Тут за счастье одному до ветру сходить! А ты вот там сам по себе, и что ты там с кем и где - неизвестно. Так что не тебе меня подозревать и допросы мне учинять, понимаешь, да?! Саша открыл рот, чтоб ответить - и захлопнул тут же, стиснул челюсти: к ним подбежала Марго, сияющая, благоухающая, как райский сад, в светлом платье и с цветком в волосах.  Она коротко кивнула Саше - и тут же всё внимание её обратилось на Мишу. Ласковым жестом убрала седую прядь искусственных волос Мише за ухо, приподнялась на носочках и коснулась губами его щеки, обеспокоенно заглянула ему в глаза: - Por qué estás tan alterado, baby? Te están esperando, es hora de irse. - Повернулась к Саше с милой улыбкой. - Oh, perdón… Interrumpí su conversación? Me permite robarle a nuestra estrella? (Почему ты так взволнован, малыш? Тебя ждут, пора идти. О, извините… Я помешала вашей беседе? Позволите похитить у вас нашу звезду?) У Саши невольно брови взлетели чуть не к кромке волос. “Бейби”?! И Миша, который всегда фыркал и морщил нос на глупые нежности и всей душой презирал сентиментальные прозвища, ничуть не был возмущён! Только проговорил мягко, да ещё таким тоном, будто извинялся: - Погоди минутку, Маргоша, нам договорить надо, понимаешь, да… - Не надо, - сказал Саша. - Мне, пожалуй, пора. No me atrevería a quitarle su tiempo. Mijaíl es todo suyo. Veo que está en buenas manos. (Не посмею отнимать ваше время. Михаил весь ваш. Вижу, он в хороших руках) - Ну и проваливай! - выпалил Миша уже ему в спину. - Завтра всё равно тут будешь, никуда не денешься!  - Посмотрим, - бросил Саша не оборачиваясь. “Паккард” отвёз его назад в гостиницу. Всю дорогу он просидел, мрачно уставясь в окно и сжав зубы так, что заныли челюсти, а поднявшись в номер, швырнул на пол пиджак, с остервенением рванул узел галстука и нервно зашагал из угла в угол, бормоча: - Бейби! Подумать только, бейби! Очки у меня запотели, значит? Допросы? Ну, Мишель, ну ты… И всё-таки надо, надо в полицию… Да! Пойду, ей-богу. Какого чёрта он снова связался с этим прощелыгой?! Как можно было дожить до седых волос и остаться таким наивным дураком, Миша?! Нет, всё это просто абсурд какой-то… Бейби…  В своих метаниях он запнулся о ножку столика, полетел на пол стакан, и звук бьющегося стекла отрезвил Сашу.  Он остановился, шумно выдохнул, снял очки и потёр переносицу. - Нет, нельзя в полицию. Он мне не простит, да ещё вообразит себе, что я свожу личные счёты. Ах, что же делать, Миша, ну почему ты постоянно ввязываешься в сомнительные, опасные истории… Зазвонил телефон. Саша озадаченно воззрился на него, и только спустя полдюжины трелей шагнул вперёд и опасливо, будто ядовитую змею, поднял трубку с рычага. - Алло?.. - Мистер Леонтьев, к вам посетитель, - любезно сообщила девушка. - Велел передать, что будет ждать вас в лобби-баре.  - Посетитель? Кто?.. - Простите, но он не представился. Сказал, что вы ожидаете этого звонка. Высокий, темноволосый, в чёрном костюме… очень привлекательный, - тут голос слегка дрогнул и поплыл, словно девушка невольно попала под чары загадочного брюнета.  - Алексис, - выдохнул Саша и провёл по лицу ладонью. - Прошу прощения, что вы сказали? - Ничего. Благодарю вас, мисс.  Он положил трубку и в задумчивости покусал губы. Он всё ещё был зол и уязвлён, но вместе с тем его охватило вдруг неясное чувство, похожее более всего на предвкушение и сладкий страх одновременно. Хотел ли он видеть Алексиса? На этот вопрос ответа в себе Саша не нашёл.  - А впрочем, ну всё это к чёрту, -  воскликнул он наконец и, решительно шагнув к шкафу, вытащил светлый костюм. - Поедем, красотка, кататься - или как там пелось. Ну, поедем, значит. Чтобы в следующий раз кое-кому было меня в чём обвинить не на пустом месте. Через четверть часа он, свежий, причёсанный и благоухающий одеколоном, стоял посреди бара и искал взглядом Алексиса. Его не было ни за стойкой, ни за одним из столиков, и Сашу больно кольнуло подозрение, что над ним кто-то жестоко подшутил. И в ту же секунду раздался за его спиной низкий бархатный голос: - Здесь смертельно скучно. П-пойдём скорей отсюда.  Он обернулся. Восточные глаза ощупали его с ног до головы, и губы Алексиса тронула одобрительная улыбка:  - Как же ты хорош в белом, Саша. Мы с т-тобой как свет и тьма.  - Благодарю, но, боюсь, я не слишком подхожу для воплощения света, - смутившись, неловко отшутился Саша, но Алексис лишь приподнял на это бровь: - Возможно, ты просто мало сам себя знаешь. Ну же, пойдём скорее п-прочь из этого убогого места! Автомобиль с открытым верхом ждал их у входа - красный и блестящий, как свежая кровь, выглядящий стремительным даже в неподвижности. Хромированные патрубки, выходящие по бокам из-под капота, придавали машине хищный вид.  - Сегодня обойдёмся без шофёра, - сказал Алексис, натягивая кожаные перчатки без пальцев. - Не хочу, чтобы кто-то нам мешал наслаждаться обществом д-друг друга.  Он надел круглые очки с тёмными стёклами, распахнул перед Сашей переднюю дверцу, подождал, пока тот сядет на кожаное кресло цвета обожжённой глины, и сам занял место за рулём.  Мощный мотор приглушённо заурчал, и вибрация его приятно отдалась у Саши в позвоночнике.  - Отличное авто, - вырвалось у него.  - Это “Дюзенберг”, - отозвался Алексис. Он управлялся с машиной удивительно ловко, почти небрежно переключая рычаги и поворачивая рулевое колесо. - На хорошей дороге этот элегантный монстр без усилий разгоняется до ста тридцати миль.  Хочешь погоняться за ветром, Саша?  Саша промолчал. Тёплый ветерок трепал ему волосы, здания и пальмы мелькали по сторонам и оставались позади. Красный автомобиль ловко лавировал в дорожном потоке, обгоняя всех.  - Я хочу пригласить тебя на обед, - сказал Алексис, не отрывая затенённого очками взгляда от дороги. - Не в вульгарное заведение вроде “Дерби”, где отирается высокооплачиваемый голливудский сброд, все эти так называемые звёзды. В приличное тихое место, где мы сможем получить удовольствие и от еды, и от беседы, и от компании. Он завёл автомобиль на стоянку возле белого здания за живой изгородью из олеандра. Сдержанная вывеска над входом гласила “El Refugio”. Алексис дерзко припарковался между двумя внушительными чёрными “Кадиллаками”, снял очки и, глядя в зеркало заднего вида, поправил волосы.  - Ну, п-пойдём? Саша последовал за ним внутрь. Звякнул бронзовый колокольчик на двери, оповещая об их прибытии, и сразу же подскочил официант - красивый, как с киноэкрана, мужчина средних лет в безупречно выглаженной форме.  - Мистер Литтлберри, рады снова вас видеть! И, конечно, мистера… - он вопросительно воззрился на Сашу. - Это мой друг, мистер Леонтьев, - бросил Алексис, стягивая с холёных рук шофёрские перчатки и отдавая ему. - Мой столик свободен?  - Разумеется! Он всегда свободен только для вас, - заулыбался официант. - О вас спрашивал вчера мистер Па… - Не сейчас, - оборвал Алексис.  Они сели за уединённый столик в дальнем углу. Мягкий полукруглый диван с высокой спинкой отгораживал их от посторонних взглядов, но при этом вид на зал открывался прекрасный. Несмотря на ранее время, посетителей было порядочно. Официант оставил им меню, зажёг свечи в низких латунных подсвечниках и удалился. - Попробуй окуня в шафрановом соусе, - посоветовал Алексис, придвигаясь поближе и кладя одну руку Саше на колено, а пальцем второй указывая в строчки раскрытого перед ним меню. - Сейчас п-принесут чай… - Чай?.. - Превосходных сортов, - загадочно улыбнулся Алексис. - Хозяин заведения очень законопослушный гражданин, спиртного тут не подают. А вот чай здесь отменный. Кстати, вот и он. Официант выставил на стол чайничек, расписанный тонким цветочным узором, и две чашки тончайшего фарфора, принял заказ и удалился. Алексис разлил чай по чашкам, придвинул одну Саше и с озорной усмешкой наблюдал, как тот подносит её к лицу - и замирает, округлив глаза.  Из чашки дымно и пряно пахнуло великолепным выдержанным виски. Саша поболтал соломенного цвета жидкость, вдохнул аромат поглубже: определённо не здешний отвратительный бурбон и не смешанное из нескольких сортов жгучее пойло - благородный односолодовый напиток, прямиком из Шотландии! - Ну, что скажешь? - осведомился Алексис, по-мальчишески довольный произведённым эффектом.  Саша глотнул, покатал виски во рту, наслаждаясь букетом, и одобрительно кивнул: - Весьма. Но, думаю, этот сорт не стоит пить с молоком, по-английски… Алексис удовлетворённо хмыкнул, осушил свою чашку до дна одним глотком и налил ещё.  Пока ждали еду, Алексис, лениво листая меню, вполголоса рассказывал Саше о посетителях, указывая взглядом или едва заметным кивком на предмет разговора: - Вот этот господин в безвкусном костюме, как у конторщика, - известный в узких кругах, но очень влиятельный продюсер. Я п-приходил к нему с идеей фильма о Данте, но мы, скажем так, не сошлись в цене. Увы, у многих звон долларов в голове отбивает чутьё на настоящее искусство. А рядом  - мисс Хопкинс. Актриса неплохая, но без божьей искры. Впрочем, её любят… За что - для меня загадка, но готов ручаться г-головой, через пару лет от её скучного личика на экранах некуда будет деваться. А этого видишь? Похожий на профессора философии и литературы, верно? А на деле - виртуозный мастер по улаживанию скандалов.  - Каких скандалов? - Самых грязных, - Алексис снова интригующе улыбнулся. - Тех, где одними деньгами дело не уладишь. Понимаешь, д-да? Саша невольно вздрогнул: только теперь, услышав из уст Алексиса знакомое словечко, он понял вдруг, как сильно его голос похож на Мишин. Он всмотрелся в лицо Алексиса, невольно ища и другое сходство, и в мягком колеблющемся отблеске свечей ему показалось вдруг, что они и правда могли бы сойти за братьев - что-то неуловимое в изгибе бровей или вырезе ноздрей, или, может, линия скул…  Чтобы прогнать наваждение, он щедро плеснул себе “чая”. Подоспела еда. Нежнейшая рыба, запечённая на решётке - для него, и тарелка с кроваво-красной массой, поверх которой глазом диковинного чудища сверкал целый сырой яичный желток, - для Алексиса - Люблю татарский бифштекс, - пояснил он, проследив Сашин взгляд. - Наверное, это г-говорит во мне кровь предков, которые клали кусок сырой конины под седло, а вечером у походного костра наслаждались отбитым за день бешеной скачки мясом. Или я слишком вжился в роль вампира и полюбил вкус крови. - Хм, - только и смог сказать Саша и опустил глаза в тарелку.  После взяли ещё чаю, и беседа потекла куда живее. Алексис вдохновенно вещал о величии Данте, временами перескакивал на голливудские сплетни. Некоторые были до того похабными, что у Саши начали гореть уши - но Алексис рассказывал с таким невозмутимо-скучающим лицом, будто ничего, кроме повода иронично усмехнуться, не видел в историях о лавандовых браках, безумных вечеринках, подпольных абортах и диких оргиях. Саша же слушал, уткнувшись в чашку, и только иногда вставлял глубокомысленное мычание. Судя по рассказам Алексиса, Содом и Гоморра в сравнении с Голливудом были милейшими местечками, населёнными добропорядочными гражданами. Очевидно, приняв Сашино смущение за скуку, Алексис прервался наконец и сказал: - Ну, довольно мне болтать без умолку.. Расскажи лучше, как ты жил все эти годы и что п-привело тебя сюда? И, сперва неохотно, но по ходу повести всё более горячо и зло, Саша поведал ему, как благополучно исполнял роль Мишиного импресарио, с каким успехом проходили их концерты в лучших залах Старого Света, и как чёртово кино и проклятый Голливуд всё разрушили, загнав их в рабство и окончательно рассорив. Он словно забыл, что размолвки у них с Мишей начались задолго до этого, ещё в старой доброй Европе. Винить Голливуд и весь мир кинематографа с его распущенными нравами и варварскими обычаями было проще, особенно после всего, что он только что услышал от Алексиса. Он почти всерьёз верил, что, если бы не Голливуд, они с Мишей сейчас жили бы в своём маленьком стамбульском раю на двоих, давали концерты перед благодарной публикой и были целиком и полностью счастливы. - Кто знает, - цинично ответил на это Алексис, выслушав его. - Никакого “если бы” не существует в п-пределах нашей вселенной. Может, именно так и было задумано кем-то свыше - чтобы ты оказался здесь, и мы встретились… Саша, раскрасневшийся, сопящий от возмущения, отвлёкся от сосредоточенного протирания очков, за которым пытался скрыть охватившие его чувства, и уставился на него. - Тогда у меня много вопросов к тому, кто свыше, - горько сказал наконец.  - Ты не рад, что мы встретились? - Что ты, разумеется, рад! - воскликнул Саша - слишком поспешно и слишком громко: губы Алексиса раздвинулись в усмешке.  - Хватит разговоров на сегодня, я думаю. Поедем лучше смотреть, как солнце садится в океан.  Его ладонь как бы между прочим скользнула по бедру Саши под столом - и тут же он поднялся, подобрал с дивана перчатки и двинулся к выходу. - Постой, - Саша догнал его у выхода, тронул за плечо. - Мы забыли расплатиться.  Бровь Алексиса изогнулась, будто он услышал что-то в высшей степени забавное. - Я никогда здесь не п-плачу, Саша. Пойдём. Красный “Дюзенберг” пронёсся через шумный, кипящий жизнью центр города, пропетлял сквозь районы, где среди роскошной зелени прятались белые дома с терракотовыми крышами,  и свернули на извилистое шоссе между холмами. Ветер тут нёс сухой, медицински-чистый запах эвкалипта и едва уловимый солоноватый аромат океана. - Для заката рановато, - заметил Саша.  - Знаю, - отозвался Алексис. - Сперва хочу показать тебе кое-что. Ну что, погоняем? Может, если разгонимся хорошенько, получится д-догнать вчерашний день.  Саша не успел ничего ответить - послушный Алексису, автомобиль взревел и понёсся с такой скоростью, что окружающий пейзаж, казалось, слился в сплошную многоцветную полосу.  Через полчаса Алексис замедлил ход, а ещё через минуту они подъехали к высокой арке ворот с надписью Universal Studios. За высокой  оградой виднелись крыши съёмочных  павильонов и гигантская водонапорная башня с логотипом студии. Въезд перегораживал полосатый шлагбаум. Из будки, похожей на гигантский фонарь, вышел охранник в форменной фуражке, козырнул Алексису двумя пальцами.  - Доброго денёчка. Вы снова с гостем, мистер Литтлберри?  - Этот гость особенный, — усмехнулся тот, бросив на Сашу быстрый взгляд. - Впервые в Голливуде. - Что ж, славно вам прогуляться, - пожелал охранник. - Тут у нас и место особенное!  Шлагбаум заскрипел, подымаясь, и “Дюзенберг” плавно вкатился в ворота. Алексис оставил машину на стоянке, и они с Сашей двинулись пешком по бетонной дорожке между скучными зданиями павильонов. - Я привёз тебя сюда, потому что заметил, как ты п-пренебрежительно говоришь о кино, - произнёс Алексис, будто услышав вопрос, который Саша только собирался задать. - Могу даже отчасти понять, почему - у тебя личное предубеждение, но ты как рациональный человек д-должен понимать, что чувства не должны столь сильно влиять на суждение о чём бы то ни было. Кино, Саша, - это чудесное изобретение, что позволяет существовать одновременно в т-тысяче мест и времён. Вот мы на Диком Западе, а через сотню шагов окажемся в Египте времён Клеопатры… И правда: они вышли на улицу ковбойского городка, абсолютно как настоящую, разве что пустую, будто все жители разом исчезли или умерли. За крышами домов вздымались очертания египетских пирамид, как в странном сюрреалистичном сне.  - …или в трущобах Лондона прошлого века, - продолжал Алексис. Они прошагали ковбойскую декорацию и, свернув несколько раз, действительно оказались в грязном лондонском переулке - почти таком же, какой Саша видел утром на студии. Он не смог сдержать невольный вздох, и это не укрылось от Алексиса.  - Знаешь, а я ведь п-прочёл вашу историю про безумного цирюльника, - сказал он, со странным выражением в тёмных глазах прищурясь на Сашу. - Мотив мести мне не особенно близок, но сама история имеет двойное дно, тайный смысл. Глубокий символизм и высокую мораль, если угодно… - Ты ведь шутишь сейчас? - с сомнением спросил Саша.  Алексис закинул вдруг руку ему на плечи, приблизил губы к самому уху и горячо выдохнул: - Разве могу я шутить т-такими серьёзными вещами? - И ладонь его,скользнув по Сашиной спине, на последнем слове замерла ниже пояса. Саша тоже замер, чувствуя, как моментально, будто поднесли спичку к пороху, горячо краснеет от корней волос до воротничка рубашки.  Алексис же как ни в чём ни бывало убрал руку, сунул в карман и коротко глянул на солнце.  - Ещё немного прогуляемся, и поедем наконец ловить закат. Они тут дивные. Ну, что скажешь? Как тебе тут?  “Как в тягостном кошмаре”, - хотел ответить Саша, но вместо этого окинул взглядом деревянные фасады с пустыми окнами и безлюдную, мёртвую улицу. - Довольно странно, - сказал наконец. - Всё будто бы настоящее, но внутри - только пустота. Алексис усмехнулся: - Добро пожаловать в Голливуд, mon cher. Они покинули студию, когда солнце уже коснулось верхушек холмов, окрашивая их мягким золотом. Машина мягко скользила по извилистым улицам вниз, в сторону шоссе. Проехали мимо вилл Беверли-Хиллз за высокими изгородями, по бульвару Санта-Моника, а дальше дорога уже пошла к океану. Пальмы росли тут чаще, морской запах сделался таким густым, что ощущался солью на губах. На горизонте блеснула отражённым светом полоска воды. Дорога сузилась, взяла вправо и вниз, и вскоре Алексис остановил авто на террасе у одного из домов, что птичьими гнёздами белели на прибрежных склонах. Сквозь кованый забор и молодую ещё, негустую живую изгородь можно было разглядеть светлые стены, голубую чашу бассейна и гирлянды электрических лампочек над двориком.  - Это твой дом? - спросил Саша. - Нет, мой - там, -  Алексис указал на белую террасу выше по склону. - Но пока мы туда доберёмся по этим улочкам, всё пропустим. Вид и здесь п-прекрасный. Смотри! Саша повернул голову и замер. Океан лежал внизу, прямо у них под ногами, необъятный и живой, вздыхал и ворочался. Край солнечного диска уже погрузился в него, и под пламенеющими небесами от горизонта до самого берега разлилось жидкое золото. Волны лениво лизали белый песок и отступали, оставляя серебряную кайму пены.   -  Как красиво, - вырвалось у Саши. - Да, п-похоже на рай на земле, - задумчиво ответил Алексис. - Или на пылающий ад. Это каким взглядом посмотреть. Они молча наблюдали, как солнце тонет в океане. Спускались тёплые, звенящие тысячами трелей и шорохов, благоухающие жасмином и морем сумерки. Вместе с ними на Сашу снизошло отрешённое спокойствие, как будто величественная неизбежность наступающей ночи открыла ему глаза на ничтожность всех его обид и горестей. На ум ему пришла дичайшая банальность, из разряда тех мудростей, что у умного, образованного человека обычно не вызывают ничего, кроме циничной усмешечки - о том, что после ночи непременно будет и рассвет. Но сейчас ему не хотелось усмехаться - эта наивная истина показалась вдруг ему невероятно глубокой и вдохновляющей. И вдруг из-за ограды дома зазвучала радиола - позаикалась и потрещала, перескакивая с волны на волну, и к темнеющим небесам понёсся сладкий, как патока, мужской голос, поющий по-испански про любовь. Раздался звонкий женский смех. Саша обернулся на звуки: гирлянды над бассейном разгорелись ярче, мелькнуло яркое пятно платья. Звякнуло стекло, женщина, смеясь, проговорила что-то, и тут же до мурашек знакомый голос забубнил по-русски:  - Да вот ещё придумала, в лоханку эту лезть, Маргоша, вон, море рядом, если приспичит, понимаешь, да…  - No seas tan aburrido, baby, quítate los pantalones y métete al agua! (Не будь таким скучным, бейби, скидывай штаны и полезай в воду) - смеялась Марго, а Миша в ответ продолжал неловко ворчать: - Ну ты чего платьишко-то скинула, дурёха, в исподнем на ветру - да не полезу я, ну… No te gusta? - хохотала девушка. - Quieres que me lo quite del todo? Bueno, como quieras, yo sí… (Не нравится? Хочешь, я всё сниму? Ну, как хочешь, а я…) Послышался всплеск и радостный женский визг. Судя по звукам, Марго прыгнула в бассейн, и тут уже захохотал Миша, воскликнул: - Ну ты чертовка, а?! С головы до ног обрызгала, придётся, видно, и правда штаны снимать… Саша медленно повернулся к Алексису, борясь с желанием закричать на него, обвинить в том, что он нарочно подстроил остановку именно здесь, но лицо его было безмятежно спокойным. - Прекрасный вечер, чтобы искупаться в нагретом за день бассейне, а после пойти в дом, зажечь свечи и согреть друг друга, - произнёс он, встретив пылающий Сашин взгляд. - Твой друг в хороших руках. Поедем ко мне. Выпьем вина, я покажу тебе свой личный кинозал. Если замёрзнем по дороге - согреем друг друга, что скажешь? Саша отвернулся. В тёмном океане гасли последние угольки небесного пожара. - Пожалуйста, - сказал он ровным голосом, - отвези меня в гостиницу.