Жестокое любопытство / Cruel Curiosity

Воздух в комнате для допросов лежал тяжёлым свинцовым покрывалом, давил, лишал кислорода в легких. Каменные стены, влажные и холодные, будто впитывали в себя тепло костей, не давали ни малейшего утешения. Единственная лампа, дрожа, отбрасывала пляшущие тени — казалось, сама комната дышит вместе со мной. Запястья саднили — зачарованные оковы врезались в кожу до крови. Где-то далеко ещё гремела война — глухой, звериный рёв, который можно было уловить, если вслушаться. Здесь же тишину нарушало только редкое капанье воды из трещины в потолке. Я собралась с силами. Они придут. Они всегда приходят. Тяжёлая железная дверь застонала, разрывая вязкое безмолвие. Звук шагов — лёгких, быстрых — отразился от каменных плит. Не стук тяжёлых сапог охраны, нет. Что-то иное. Что-то хищное. Мой взгляд взметнулся вверх, хотя дрожь уже пробежала по телу. Беллатрикс Лестрейндж ворвалась в комнату — вихрь тёмных одежд и дикой, распущенной гривы волос. Её глаза, чёрные, как зимняя ночь, впились в меня, а на губах играла жестокая усмешка. У бедра поблёскивал серебряный кинжал, острый до безумия. Воздух вокруг неё искрился — ощутимое облако тёмной магии, необузданной силы. Она двигалась с грацией танцовщицы, с пружинной энергией хищницы. Я перехватила дыхание. — Ну, ну, ну, — её голос прозвучал мурлыкающим, низким, опасным — и холод прошёл по позвоночнику. — Кого это нам притащило Министерство? «Самая одарённая ведьма своего поколения», так тебя называют? Гермиона Грейнджер. Я встретила её взгляд, не позволив себе дрогнуть. — Беллатрикс, — мой голос звучал ровнее, чем я чувствовала. Маленькая победа. Она обошла меня, выжидающе, словно голодная волчица. От неё тянуло запахом озона и чем-то металлическим, отдалённо похожим на застывшую кровь. — Гордость играет в тебе? Никаких пафосных речей о том, что свет победит тьму? — сухой смешок сорвался с её губ, как шорох листвы. — Разочаровываешь. — Чего ты хочешь? — выдавила я, чувствуя, как сжимается горло. Она остановилась резко, оказавшись в нескольких дюймах от меня. Глаза — такие тёмные, что поглощали свет. Прядь её волос, чёрная, как воронье крыло, коснулась моей щеки. Я вздрогнула, не в силах удержаться. — Хочу? — тихо повторила она, голосом, в котором звучала опасная близость. — О, маленькая львица, я могу хотеть многого. Информацию, разумеется. Тайны вашего драгоценного Ордена. Но в тебе есть нечто… более интересное, — её взгляд задержался на моих глазах, потом опустился к губам. — Искра. Огонь, который пытались погасить, но он всё ещё горит, не так ли? Я сглотнула, чувствуя, как сердце стучит в рёбра. — Ты ничего от меня не получишь. — Упрямая. В каком-то смысле — восхитительно, — она чуть отступила, на губах мелькнула ленивая улыбка. — Но боль умеет развязывать языки. А я неплохо владею искусством убеждения. — она вынула кинжал, и его лезвие поймало свет лампы холодным бликом. Я взглянула на сталь, потом снова на неё. — Ты меня не сломаешь. — А вот это мы ещё посмотрим, — она медленно провела пальцем по лезвию. — Или, может быть, я просто получу удовольствие от попытки. В любом случае, будет интересно. Она шагнула ближе, держа кинжал непринуждённо, почти небрежно. Атмосфера сгустилась, наполнилась угрозами, которые не нуждались в словах. — Круцио! Слово вырвалось из неё, как удар кнута. Боль — жгучая, всепоглощающая — пронзила каждую клетку тела. Мышцы выгнулись, голос сорвался в первобытный крик. Каменный пол метнулся навстречу, но оковы удержали, подвесив в мучении. Мир расплылся, лампа превратилась в дрожащий ореол света. На языке — вкус крови, горячей и металлической. — Нет, нет, — её голос вплетался в боль, мягкий, шелковый, как яд. — Не так, львица. Я хочу, чтобы ты умоляла. Я стиснула зубы. Нет. Я не дам ей этого. Не дам. Проклятие спало. Я обвисла, дрожа, хватая ртом воздух. Тело горело, каждая жила отзывалась огнём. Пот приклеил волосы к вискам. — Всё ещё держишься? — в её голосе проскользнуло искреннее удивление. Она чуть склонила голову, изучая меня, как подопытную. — Впечатляет. Большинство ломаются раньше. — Я сказала… — хрипло прошептала я. — Ты меня не сломаешь. В её глазах мелькнул странный огонёк — не злоба, не просто жестокость, а нечто иное. Может быть, признание вызова. — Возможно, и нет, — тихо произнесла она, убирая кинжал в ножны с мягким щелчком. — Но у нас впереди много времени. Вечность, маленькая львица. Она повернулась. Полы её мантии взметнулись, и через миг за дверью остался только запах озона и ледяной след её присутствия.

***

Каждая клетка тела ныла от постоянногг напряжения. Горячий напиток, пусть даже отравленный, казался извращённо привлекательным. Я потянулась за чашкой — руки в кандалах дрожали. Тёплый фарфор приятно грел кожу. Аромат действительно был ромашковый, едва сладковатый. Я сделала осторожный глоток. Просто чай. — Хорошо, — тихо произнесла она, наблюдая за мной поверх края своей чашки. — Расслабься, Грейнджер. Хоть на мгновение. Война никуда не денется, когда мы закончим. Так начался наш странный ритуал. После недель пыток наши встречи изменились. Она всё ещё допрашивала меня, всё ещё искала сведения, но жестокость стала мягче, почти незаметна. Она спрашивала о моей жизни до войны, о занятиях, о книгах, которые я любила. И слушала. По‑настоящему слушала — с тем самым вниманием, от которого становилось не по себе. — Значит, всё детство ты проводила, закапываясь в пыльные тома, — заметила она однажды, откинувшись на спинку стула, с редким, почти задумчивым выражением лица. — Неудивительно, что ты такая невыносимая. Сплошные знания, ни капли опыта. — А ты, Беллатрикс? — бросила я в ответ. — Что ты делала до того, как посвятила жизнь… этому? — я неопределённо махнула рукой в сторону мрачной комнаты. Тень скользнула по её лицу — быстрая, но глубокая. — Я училась. Преуспевала. Повиновалась, — её голос был ровен, без обычной театральности. — Я была примерной дочерью чистокровного рода. Пока не нашла своё истинное предназначение. — И что же это было? — осторожно спросила я, чувствуя, как нарушаю границу. Она посмотрела на меня — взгляд горел странным, почти отчаянным светом. — Свобода. Сила. Разрушить слабых и создать нечто сильное, настоящее, — в её словах зажглась страсть. — Жить без оков, без удушающих ожиданий мира, который боится подлинного величия. Я слушала её, и меня охватывало странное чувство — не страха, а… любопытства. Это была не безумная фанатичка, а женщина, говорившая о своём извращённом, но убеждённом мировоззрении. — И ты правда веришь, что Воландеморт даёт это? — спросила я. Молнией вспыхнула её злость. — Он — орудие перемен! Тот, кто понимает истинную силу! — Или тот, кто просто использует тех, кто её жаждет, — парировала я, удивляясь собственной смелости. Она вскочила, стул скрипнул по камню. Её глаза сузились. — Осторожнее, маленькая львица. Забыла, где твое место? — Разве? — я встретила её взгляд. — Или, может быть, ты забыла своё? Всего лишь служанка. Орудие. Это и есть свобода, Беллатрикс? Её рука метнулась к кинжалу, пальцы обвили рукоять. Дыхание перехватило. Мы долго смотрели друг на друга — напряжение гудело в воздухе. Затем её рука опустилась. Она медленно подошла к двери, не оглядываясь. — Возможно, — прошептала она почти неслышно. — Возможно, ты права. И ушла. В ту ночь, одна в темноте, я вновь и вновь прокручивала этот разговор. В душе зародилось нечто тревожное — нечто вроде понимания. Беллатрикс Лестрейндж, пленница собственных убеждений, возможно… На следующее утро она вернулась. Без чая. С книгой. Старинный том в потёртом кожаном переплёте, изящная надпись на обложке: «Древние руны и их мистические применения». Я удивлённо выдохнула: — Где ты это достала? — Из архива. Ты ведь упоминала, что тебе интересны руны, — она бросила книгу на стол. — Отвлечение такого рода, может быть, будет держать ум в тонусе. Может, даже поможет разгадать тайны, которые я пытаюсь из тебя вытянуть, — на губах мелькнула усмешка. Я взяла книгу, провела пальцами по знакомым символам. Это было редкое издание — я видела его лишь в ссылках академических статей. — Спасибо, — пробормотала я, непривычно чувствуя слово во рту. Она наблюдала за мной, в её взгляде появилось что-то странно мягкое. — Не путай мою щедрость со слабостью, Грейнджер. Я всё ещё намерена выиграть эту войну. И ты всё ещё мой враг. — Я знаю, — ответила я, подняв глаза. — И ты — мой. Но что-то изменилось. Грань между пленницей и палачом, между допросом и разговором — расплылась. Мы часами говорили — о войне, о магии, о тонкостях древних чар, о философии колдовства. Её ум поражал: острый, глубокий, почти блестящий, скрытый под слоями безумия и жестокости. — Истинная сила проклятия, — сказала она как-то вечером, рисуя пальцем узоры на запотевшей чашке, — не в боли, которую оно причиняет. А в намерении. В абсолютной, непоколебимой воле. В желании разрушить, подчинить, уничтожить, — её глаза, тёмные и пронзительные, встретились с моими. — Вот что делает «Аваду» такой могущественной, Грейнджер. Не слова, а пустота за ними. Полное отсутствие любви, сожаления, колебания. Я поёжилась. — И ты считаешь, что обладаешь этой пустотой? Она тихо рассмеялась — низко, тревожно. — Я её вырастила. Вычистила всё лишнее. Это сад теней, ухоженный с любовью. — А если, — тихо сказала я, — эта пустота не сила? Если это просто… дыра? Отражение того, что ты потеряла? Её глаза сверкнули — в их глубине собиралась буря. Она с грохотом поставила чашку, фарфор дрогнул. — Что ты знаешь о потере, маленькая грязнокровка? О жертве? О цели, что движет нами? — Я знаю о любви, — ответила я ровно. — О верности. О боли утраты тех, кого любишь. Я знаю, что именно эти связи, эти чувства дают нам силу, а не делают слабыми. Она смотрела на меня, тяжело дыша. На её лице боролись эмоции — ярость, растерянность, и что-то ещё, голое, уязвимое. На мгновение мне показалось, что она бросится, сотрёт меня в пыль заклятием. Но вместо этого Беллатрикс отвернулась, подошла к дальней стене, и её плечи чуть заметно дрогнули. — Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, — произнесла она сдавленно, почти шёпотом. — Возможно, — тихо ответила я. — А возможно, это ты отказываешься понимать. Повисла тишина — тяжёлая, полная невысказанного. Когда она наконец обернулась, лицо снова было неподвижной маской, но в глазах поселился тень призрака. — Тёмный лорд требует моего присутствия, — сказала она ровно. — Наш разговор окончен. Она ушла — без привычного драматизма, с лёгким, почти поражённым опусканием плеч.

***

Прошли дни. Она не возвращалась. Тишина камеры стала невыносимой. Отсутствие её — её присутствия, голоса, даже издёвок — ощущалось сильнее любой пытки. Я ловила себя на мысли, что скучаю по ней. По Беллатрикс Лестрейндж. От одной мысли мутило. Мир окончательно сошёл с ума. Однажды вечером дверь заскрипела. Но вошла не она. Стражник, мрачный, с кривой ухмылкой. — Грейнджер. Тебя переводят. Приказ сверху. Лёд скользнул по желудку. — Куда? Он только хмыкнул, грубо схватив меня за руку. Повёл по тёмным коридорам, всё глубже в подземелья, мимо камер, откуда доносились стоны и шёпоты. Сердце билось всё чаще. Это не был перевод. Это было хуже. Мы остановились у массивной двери, укреплённой несколькими замками. Страж возился с ними, и наконец железо со скрипом распахнулось. Внутри — крошечная, безоконная комната, ещё холоднее и темнее прежней. Но она была не пуста. Беллатрикс лежала на полу, свернувшись, её мантия порвана и запятнана кровью. Лицо, обычно живое и одержимое, теперь было бледным, осунувшимся; из уголка рта тянулась тонкая алая полоска. Глаза закрыты. — Что вы с ней сделали?! — сорвалось у меня, голос дрожал. — Осмелилась усомниться в Тёмном лорде, — усмехнулся он. — Он преподал урок, — он толкнул меня внутрь. — Гнийте вместе. Дверь захлопнулась, замки защёлкнулись. Я бросилась к ней, не чувствуя боли от кандалов. Кожа у неё была холодной и влажной. Дыхание — едва уловимым. Я нащупала пульс — слабый, но был. — Беллатрикс, — прошептала я, тряхнув её. — Беллатрикс, проснись. Её веки дрогнули. Взгляд мутный, затуманенный болью. Потом — узнавание. — Грейнджер?.. — хрип. — Да, это я, — я огляделась. Ни палочки, ни бинтов. — Что он с тобой сделал? Её тело содрогнулось. — Круциатус. Долго, — она закашлялась, сипло, с бульканьем. — А потом… высосал мою магию. Почти всю. Глаза, обычно горящие, потускнели до пепельных. Мой разум взвился. Высосал магию? Это древний, почти запретный ритуал. Он мог убить. — Мы должны тебя вытащить. Она усмехнулась, едва слышно: — Вытащить? Нет выхода, маленькая львица. Не для меня. Я сломана. — Нет, — я покачала головой, ярость вспыхнула где‑то в груди. — Нет, ты не сломана. Ты ранена, но не сломана. Ты — Беллатрикс Лестрейндж. Ты не ломаешься. В её глазах мелькнула искра. — Думаешь? — Знаю, — ответила я твёрдо. — Скажи, где больно. Можешь двигаться? Осторожно, шаг за шагом, я помогла ей приподняться. Её тело было сплошной картой синяков и дрожи. Я оценила повреждения — вроде бы без переломов, но внутренние травмы могли быть серьёзными. Самое страшное — потеря магии. — Нам нужно восстановить её, — пробормотала я, глядя на свои кандалы. Они тянули мою энергию, но… они же могли быть проводником. — Что ты задумала, Грейнджер? — прохрипела она. — Я попробую передать тебе часть своей магии. Это опасно. Может не сработать. Может навредить. Но другого выхода нет. Она смотрела долго, пронизывающе. — Ты сделаешь это… для меня? — Ты ранена, — просто сказала я. — И я не бросаю тех, кто умирает. Даже если это Беллатрикс Лестрейндж. — Глупая девчонка, — прохрипела она, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность. Или удивление. — Делай уж, если решилась. Я села рядом, глубоко вдохнула, прижала закованные запястья к её коже и сосредоточилась. Почувствовала, как поток силы медленно движется наружу — сквозь боль, сопротивление металла. Кандалы впивались в кожу, но я давила, заставляя магию течь к ней. Беллатрикс вскрикнула, выгибаясь. — Что ты творишь?.. — Держись, — выдохнула я. — Ещё немного… Минуты тянулись вечностью. Моё тело слабело, перед глазами плыло, но я чувствовала, как в ней просыпается что-то тёплое. Её дыхание стало ровнее, в лице появился цвет. Наконец я осела, обессиленная. Беллатрикс, дрожащая, приподнялась на локоть. Смотрела на свои руки, потом — на меня. — Ты… ты сделала это, — прошептала она, с удивлением и почти благоговением. — Я чувствую. Немного. Но чувствую. Я слабо улыбнулась: — Начало есть. Надо найти помощь. — Нет, — сказала она, и в голосе вновь зазвенел стальной тон. — Надо выбраться. И, думаю, я знаю как. Она перевела взгляд с моих кандалов на тяжёлую дверь. — Магии мало, но если соединить… твою и мою… Мы работали вместе — странный, отчаянный союз. Беллатрикс, с остатками силы, ослабляла чары на двери. Я, едва держась, сосредоточилась на кандалах. Медленно, мучительно, но в каждом заклинании звучала надежда. И вот — тихий щелчок. Оковы упали. Запястья горели кровью, но я была свободна. — Теперь, — сказала Беллатрикс, и в её глазах снова вспыхнул знакомый опасный блеск, — дверь. Мы направили магию вместе — две реки, тёмная и светлая. Железо застонало, замки взвыли, и с последним грохотом дверь распахнулась. Свобода. Мы крались по тёмным коридорам. Беллатрикс шла, опираясь на меня, шаги наши тонули в камне. Замок был почти пуст — стража, должно быть, сражалась наверху. — Куда? — шепнула я. — Подземелья ведут к Запретному лесу, — ответила она хрипло. — Там есть тайный ход. Немногие о нём знают. Тоннель оказался узким, сырость обжигала лёгкие. И вдруг — воздух, прохлада ночи, шелест листвы, далёкий крик филина. — Нужно уйти как можно дальше, — сказала я, глядя на тёмный силуэт замка. — Согласна, — отозвалась она, осматриваясь. Потом повернулась ко мне. В лунном свете её лицо было непроницаемым. — Почему, Грейнджер? Почему ты помогла мне? Я встретила её взгляд — в нём вихрь эмоций, причудливо смешанных между собой. — Ты была ранена. И… ты говорила со мной. Слушала меня. Ты подарила мне ту книгу, — я пожала плечами, лёгкий румянец застыл на щеках. — Всё это… сложно. На её губах промелькнула слабая, настоящая улыбка — мягкая, уязвимая. — Сложно. Действительно, — произнесла она, протянув руку и коснувшись моей щеки. Её прикосновение было удивительно нежным. — Ты не то, что я ожидала, Гермиона Грейнджер. — И ты тоже не та, Беллатрикс Лестрейндж, — призналась я почти шепотом. Между нами трещал невидимый ток — не магией, а напряжением, сырым и неотразимым. Она наклонилась, дыхание тёплое у моего уха. — Возможно, — пробормотала она, — нам обоим стоит переосмыслить свои ожидания. Её губы, лёгкие, робкие, коснулись моих. Миг — словно перышко, вопросительный, смешанный с страхом, отчаянием и хрупкой надеждой. Я закрыла глаза, дрожь пробежала по телу. Всё, во что я верила, всё, что знала, противоречило неоспоримому влечению к этой женщине, к моему врагу. Но прикосновение, хоть и краткое, разожгло что-то глубокое, неожиданное, ужасающи захватывающее. Она отстранилась, глаза её искали мои, уязвимость, которую я никогда не видела, была раскрыта. — Нам нужно идти, — сказала она хрипло. — Пока нас не нашли. Мы побежали глубже в лес, держась за руки. Вой войны всё ещё отдавался где-то вдалеке, но в этот миг, в сердце тьмы, началась другая битва — битва сердец, предвзятых мнений, врагов, нашедших друг в друге нечто совершенно неожиданное. Луна, тонкий серебристый серп над деревьями, отбрасывала длинные танцующие тени. Мы были беглецами — от прошлого, от своих фракций, от самой войны, что определила нас. И впервые за долгое время я почувствовала себя по-настоящему, ужасающе живой.

***

Недели прошли в постоянном движении: прятались в заброшенных хижинах, забытых пещерах, всегда на грани, всегда настороже. Мы были невероятной парой — героиня Гриффиндора и Пожиратель Смерти, связанные тайной и растущей, запретной связью. — Знаешь, — задумчиво сказала Беллатрикс однажды вечером у маленького, заколдованного огня, — я никогда не понимала, что такое «любовь». Считала это слабостью, сентиментальностью, мешающей истинной силе. — А теперь? — спросила я, сердце билось. Она посмотрела на меня, глаза отражали пламя, тёмные и бездонные. — Теперь… я ставлю всё под вопрос. Это чувство, эта… тяга к тебе, Гермиона. Это не слабость. Это другой вид силы. Ужасающий, — её пальцы провели по шраму на моём предплечье, след от ножа, лёгкое прикосновение, от которого пробежал холод по спине. — Оно заставляет меня хотеть защищать тебя, беречь тебя. Даже от самой себя. Я прислонилась к её руке, тепло растеклось по телу, прогоняя ночной холод. — Любовь так и делает, Белла. Делает ли уязвимой? Да. Но ещё и делает сильнее. Сильнее, чем ты могла бы быть одна. — Возможно, — тихо хмыкнула она. — Или это просто ещё одна форма безумия, — лёгкая улыбка коснулась губ. — Я уж точно склонна к нему. — Только к лучшему виду, — шепнула я, глядя на неё. — К такому, что позволяет быть собой. Мы нашли укромную хижину, глубоко в забытой части Шотландских гор. Маленькая, простая, но безопасная. Дни проходили в поисках еды, охоте, медленно восстанавливая силы. Моя магия, хоть и слабая, ритмично струилась под кожей. Её магия, хоть и меньше прежней, с каждым днём усиливалась, тёмное, живое эхо моей. Однажды бушевала зима, трещал ветер за стенами. Мы сидели у очага, единственный свет — мерцающий огонь. Беллатрикс заплетала мне волосы, пальцы ловко и бережно, касание мягкое. — Мать научила меня этому, — сказала она тихо, почти мелодично. — До… всего остального. Я закрыла глаза, наслаждаясь прикосновением. — Она любила тебя. — Она любила «идею» меня. Чистокровная дочь, наследница благородного имени. Но не… меня, — она замерла, пальцы застынули. — Гермиона, я всегда была слишком… яркой. Слишком сильной, слишком прямолинейной, слишком… дикой. Меня пытались приручить, переделать. — И Воландеморт предложил тебе выход? — тихо спросила я. — Он дал мне силу, — исправила она, голос стал жестче. — Цель, которая принимала мою дикую натуру, не подавляла её. Он сказал, что моя ярость — дар, а не изъян. Он показал, как её использовать. Я повернулась к ней, приложила руку к щеке. Кожа теплая, мягкая. — Но истинная сила, Беллатрикс, не в том, чтобы выпускать ярость. Она в контроле. В выборе того, что отпустить, и когда. И в том, чтобы найти что-то, что стоит защищать. Её взгляд встретился с моим, тёмный, глубокий. — И ты — это, не так ли? — прошептала она, голос сырой. — То, что стоит защищать. Прежде чем я успела ответить, она наклонилась, губы её нашли мои. Этот поцелуй был другим — не робкий, не вопросительный, а яростный, требовательный, полный отчаянного желания, что отражало моё собственное. Её руки вились в моих волосах, притягивая меня, пока не исчезло любое пространство между нами. Огонь в камине разгорелся, повторяя пламя, вспыхнувшее во мне. — Гермиона, — выдохнула она, голос густой от эмоций. — Моя Гермиона. Я прижалась к ней, весь мир за пределами хижины, война, прошлое — всё исчезло. Осталась только она, её тепло, вкус, неоспоримая правда этой невозможной, красивой связи.

***

Месяцы прошли незаметно. Война всё ещё была эхом, но мы вне её власти. Учились жить, просто быть рядом. Беллатрикс, лишённая фанатизма, сбрасывала слои безумия и жестокости. Она всё ещё была интенсивной, страстной, но теперь эта страсть была направлена на меня, на нашу жизнь, на будущее, которое она никогда не представляла. Однажды утром, первые лучи весеннего солнца проникли в окно. Я проснулась, а она наблюдала за мной, мягко, почти нежно. — Мне приснился сад, — тихо сказала она. — Не сад теней, а сад света. И ты там, Гермиона, ухаживаешь за ним. А я… я помогала тебе. Я улыбнулась, коснувшись её лица. — Может быть, это был не сон, Белла. Она прикоснулась ко мне взглядом, глаза закрылись на мгновение. — Может быть, — открыла их снова, взгляд твёрдый. — Гермиона… я хочу попытаться. Построить что-то новое. С тобой. Вдали от всего. — Мы можем, — подтвердила я, сердце переполнялось радостью, почти болью от счастья. — Мы построим. Мир всё ещё был опасным, война далеко не закончена. Но здесь, в нашей маленькой хижине, среди дикой красоты Хайлендса, мы нашли собственный покой. Две сломанные части, слияние в нечто новое, сильнее прежнего. Невероятная любовь, родившаяся из пепла войны и испытания непокорности. И когда Беллатрикс снова прижала меня к себе, губы встретили мои, я знала с глубочайшей уверенностью — это наше начало. Невозможное, красивое начало.