Слишком близко

      

***

      Когда Феликс выбирал профессию, разум отошёл на второй план, уступив велению сердца. Да и кто бы его осудил? Родители к тому моменту уже оставили паренька не очень богатым сиротой.       Врач — это призвание. Это талант. Это усердие       И всёго этого у него, хоть убейте, не было. Потому максимум, до чего Фел допрыгнул -должность санитара. И работу он свою удивительно любил, хоть и не очень подходил. Обычно берут крепких, а тут вон, тощая жердь с большими глазами и русоватой шевелюрой. Впрочем.       Его настоящей миссии это никогда не мешало. — Я вздремну часик, хорошо? — устало улыбнулся Фел напарнику. Мужчина в ответ немногословно кивнул, и парень с чистой душой и совестью прикрыл глаза на стуле в ординаторской.

***

      Мир заволокло красками. Цветочное поле с чистым голубым небом. Пространство его сна отличалось яркостью и постоянством. Он с упоением вздохнул цветочный аромат и заулыбался.       Усилие воли — посреди поля возникла…дверь. Белая, со стеклянной вставкой. Так он вышел в общий коридор       Талант сноходца переходил в их семье поколение за поколением. Конкретно ему достался от матушки. Цветочное поле — её наследие, воспроизведенный её сон. Она же и учила Фела, пока не погибла. Он неторопливо зашагал по коридору. Сотни дверей шли одна за другой, только именные таблички блестели. Вот мистер Андерсон. Отставной моряк, скучающий по океану, как по супруге. Ему часто снится бурная водная гладь и свежий солёный ветер. А это миссис Оберли. Многодетная мать. Ему иногда приходилось разбираться с ее кошмарами. Она всегда через чур боится за своих детей. И таких сотни. Это его пациенты. Сейчас он двигался к вполне конкретному.       «Лазарь МакНамара»       Проблемы с сердцем. Острый страх перед слишком верующим отцом. Его кошмары в последнее время были слишком активны и вызывали мурашки даже у Феликса. Наверно потому, что он тоже не любил крики.       Впрочем, энтузиазм не угасал — Феликс в себе и своей живительной был более чем уверен. В конце концов, он занимался этим уже пять лет, успешно помогая людям бороться с их внутренними демонами. Парень шутливо считал себя рыцарем, этаким героем без плаща. …       Подоспел он очень во время. Искаженный образ, страшное чудовище замахнулись на зажавшегося в угол мальчишку. Взмах меча — образ осыпался пылью и туманом, комната, где совершалось действие, очистилась и просветлела, снова стала уютной спаленкой, обставленной и обжитой. По коже пошло тепло — значит, всё в порядке и хозяин сна больше не боится.       Этот мальчишка напоминал оленёнка — угловатый, худой, высокий, с выразительными глазами, но такой зашуганный, что страшно и слово в его адрес сказать. Во сне он был контактнее. — Спасибо, — мальчишка захныкал, обнимая образ спасителя своими костлявыми ручками (Конечно Фел менял облик, когда шастал по чужим головам). — Не стоит благодарности, — лишь произнес он, поглаживая. Справиться с кошмаров в реальности мог лишь переезд или служба опеки, куда он многократно анонимно жаловался. Помогало слабо. Пока что приходилось быть не лекарством, а обезболивающим.       Эти полные слез облегчения глаза вызывали блаженный трепет. Фел трудился лишь ради этого. Но…       Почему-то на фоне слышался знакомый писк. Фел сначала и не услышал, но потом… — Что происходит? — испуганно пробормотал мальчишка. И парень заозиоался, видя, как чернеют стены, словно быстро покрываясь нефтью. Он не понимал, что происходит, но точно знал, что надо бежать. Крепкая хватка за руку — Феликс рванул прочь что есть мощи, прорубая себе коридор в чужом сновидении.      Чисто рефлекторно и испуганно. Не зря инстинкты велели бояться темноты.       Может, если вытащить мальчишку в общий коридор, получится избежать печального конца?… Оно следовало за ними, заливая всё вокруг. Фел чувствовал это и душераздирающую панику, исходящую от ребенка.       Спасительная дверь открылась и без касания за ручку, в проход парень нырял почти как дельфин через кольца       Но… Он посмотрел в проход. Чужой руки в своей ладони парень уже не ощущал. Оно смотрело. Такое непроглядно-черное. Оно тянуло руку.       Дверь захлопнулась.       Он вскочил в ординаторской в холодном поту, тяжело дыша и почти сваливаясь со стула. Сердце гулко стучало по вискам.       Мимо входа в комнату пробегали медсестры и врачи, что ещё были на посту. Что-то случилось. Что-то чертовски страшное.

***

      Его не стало. Он просто умер. Во сне. Когда Фел был там, внутри. Эта тьма…теперь понятно, почему он так испугался. Это буквально было воплощение смерти разума.       Как же… как же это странно и страшно. Феликс уже переживал чужую гибель, в конце концов это болезненная норма для сотрудников больницы. Он видел и помогал транспортировать тела, он грустил за одних и радовался за других, что обрели долгожданный покой после мучений. Но этот случай…это другое. «Он будто у меня на руках умер.»       Мог ли он спасти его?       Что мог вообще в этой ситуации сделать санитар, даже не дежуривший не рядом? Это была остановка сердца, почти мгновенная. Они все не успели и не имели шанса.       Парень посмотрел на свою ладонь. Ту самую, что держала руку бедного мальчишки. Вроде ничего не изменилось, но по хребту бродили стаи мурашек. Что-то грядет.

***

      Феликс серьезно задался вопросом, может ли сказываться недосып на качество осознанного сна. Прошел уже месяц, и он чувствовал себя не в своей тарелке всё это время. Тот холод не отпускал вместе с гнетущим чувством вины. Без вины виноват.       Спать выходило с трудом. Именно просто спать, не бродить, сноходство не восполняет энергию. Рассеянность стала постоянным спутником. Он ведь даже уже от начальства получил, и только и мог, что неловко улыбаться и просить простить.       Если его так задело, что чувствуют настоящие врачи, видящие это гораздо чаще?       Начал пытаться пить кофе и энергетики. Раньше Фел к ним даже не прикасался — противоречит долгу. Сейчас он просто не мог иначе вывозить смены. Кажется, что-то сломалось. Даже во снах.       Собственное пространство внутри давило. Маковое поле долгое время было его убежищем, самым комфортным местом, последним подарком дорогой матери. Сейчас он стоял среди цветов и не чувствовал запаха, не слышал пения и даже цвета казались темнее Он чувствовал что-то другое. Что-то смотрело на него, но просто не могло существовать — проникновение сразу вскрылось бы, да и кому это делать. И каждый раз, когда он оборачивался, перед глазами стояло только синее небо и бескрайнее поле. Без единой живой души.       Так не должно было быть.

***

      Пальцы беспокойно листали дневник. Матушка записывала для него советы по ремеслу и просто житейские напутствия. Сама она была «психологом» или «гипнотизёром», как писала на рекламках, к больницам даже не приближалась. Ну, пока была жива.       О способе ее смерти Фел лишний раз думать не хотел.       На вопросы всегда отвечал коротко. «Самоубийство». В те дни перед гибелью она вела себя странно, причины до сих пор были не ясны. Все же было хорошо.       Впрочем…всё это объясняло отсутствие последних страниц. Приступ буйства, он еле спас дневник в тот раз.       Где сейчас находятся страницы Фел даже предполагать не мог. Оставалось надеяться лишь на себя.

***

      Фел слишком часто его видел. Да, моральная травма и всё такое, но…       Но он определенно не должен был видеть Лазаря всё в той же палате, смотрящего на него. И что, что это было в кошмаре (!), явлении, в принципе невозможном для сноходца. Разум понимал, что это не более чем мираж. Легче от этого не становилось. Он смотрел прямо на него, не мигая. Мёртвый оленёнок с пустыми глазами…смотрящий на него отовсюду. Фелу пришлось бросить устранение чужих кошмаров. Это было больно. Особенно больно видеть его даже в чужих снах, мимолётного, мелькающего на периферии зрения. Даже когда это была лишь тень, Феликс знал, чьи у нее были глаза. Осуждение? Обида? Немой вопрос? Парень всматривался и не мог понять, а потому сам дорисовывал всё для себя.       Мертвенные синеватые губы не давали ответа.       По-хорошему с этим должен работать психолог или психиатр, но где найти такого для сноходца?

***

      Он почти привык. Привык держать голову опущенной и не смотреть в лица. Привык, честно.       Но сполз по стенке, когда все же осмелился посмотреть ему в глаза снова после 40 дней. Оно высохло и подгнило. Оно уже мало напоминало человека. Оно разлагалось. Чернело.       А во сне обдавало слишком обжигающим дыханием на ухо, заставляя вскакивать с криком и ощущением касаний.       Взгляд в дневник помог мало. Но на последних страницах взгляд наконец зацепился за…след записи. Стертый карандаш, который Фел всё ж смог прочитать. «Я всё ещё вижу ее, хотя минула уже неделя с похорон» Сердце болезненно сжалось и упало вниз. Мама…мама тоже это видела?

***

      Оно смотрело на него из каждого угла. Каждой щели. Каждого темного коридора. Фел не видел, Фел чувствовал тяжёлый взгляд. Грузное падение в ванну, комнату огласил истерический хохот, смешавшийся с горькими слезами. Главное правило сноходца — не лезть в сон умирающего.       Интересно, почему она не рассказала ему? Может, сама не помнила. Ну да. Это появилось на одной им последних страниц дневника. Среди потока безсвязанного бреда, что вышел на свет благодаря бороздам на бумаге.       Они оба узнали слишком поздно.

***

      Феликс двигался в темноте собственной квартиры уже не боясь, с привычной глупой ухмылочкой. А чего бояться неизбежного? Нервный смешок сошел с губ, мешаясь с желанием снова заплакать, и становиться совсем уж истерическим от мысли, мол, даже хорошо, что оно здесь — всегда не один, всегда кто-то рядом       К примеру гниющий труп бывшего пациента, хи-хи.       Поздно паниковать. Успокоиться…нужно успокоиться. Телевизор. Да, определенно. …       Он укрылся пледом, свернувшись на диване. Музыкальный канал. Что-то спокойно-попсовое. Поспать, только бы поспать.       Телевизор встал на таймер. Полчаса и выключится. Фел прикрыл глаза, слушая и проваливаясь в дрёму. Композиции одна за другой. Одну слышал на фестивале, другую — во сне пациента, третью напевала симпатичная медсестричка на посту. Почти все знакомые и…       Любимая песня Лазаря заставляет вырваться из дремоты, как из паучьего кокона. И он слушал, внутренне захлебываясь. На середине послышался глухой щелчок выключения телевизора. Но песня не прекратилась. Просто исказилась. «Ты тут»       Парализованное тело было прикрыто пледом почти по глаза. Но даже так, зажмуренный, замерший, оцепеневший с подавляемый дрожью по рукам, Фел чувствовал дыхание на своем лице и сладковатый запах гниения. Оно склонилось над ним своим неестественным, тонким и изогнутым телом. Непредсказуемое, неуправляемое, впрочем…       Он уже устал бегать. Устал не спать и бояться темноты.       Подавленное оцепенение. Руки шевельнулись, обхватывая чужой корпус. Даже сквозь ткань он чувствовал проступающие ребра и твердый конструкт фигуры. Прижал к себе так крепко, как позволили руки. В последний раз, последние объятия для изуродованного и искаженного. Оно не испугалось, не удивилось, нет. Оно…

***

      Бездыханное тело нашли утром среди разбросанных подушек и пледа. С руками на шее. Он сотворил невозможное. Он себя задушил.