Чвяк

      Ты не помнишь, когда спал в последний раз без происшествий. Чтобы без стуков во входную дверь, сомнительных морд за глазком, шорохов и хрипа-плача в каждой из комнат по ночам. Чтобы без вытекающих глаз с воспалением, шуршащих чёрных пакетов и тяжести ружья в ослабевших руках днём.       Из каждой щели всегда трубили, что сон — важнейшее для организма. То, откуда он черпает силы выживать, бороться. А у тебя эту возможность отбирают так, будто ты собака, вцепившаяся в неположенный ей кусок мяса.       Ты, признаться честно, в рот ебал такую новоявленную повседневность. Сначала пытался проникнуться заботами тех, кого впускал, а теперь всё чаще обходишь их словно для проформы, сраной галочки: покажи зубы, глаза, ага, встань ровно и задирай руки. И если хоть что совпало, едва сдерживаешься, чтобы не зачистить оставшийся человеческий генофонд, не снести кому башню. Твоя-то уже уверенно куда-то поехала. Задорно так, со свистом.       В основном такое произошло с тобой, потому что за окном постоянно маячит эта тварь, хуёвина. Оно. Ты не пытаешься уподоблять его к чему-то живому, личностному. Даже клички не удостаиваешь, как у дворняги какой. Оставляешь это репортерам: бледный, маньяк, убийца. Всё, что срывается с твоих губ, — одна нецензурщина, ругань. С каждым разом изощрённее, хлестче, до завёрнутых в трубочку ушей.       Ты должен защищать свой дом от этого мутного кадра. Дом — крепость. Но всё хуже придаёшь значение словам и лицам визитёров по ночам. Крепость медленно, но верно превращается в проходной двор, в выгребную яму, где наравне со всяким сбродом снуёт хтонь. Парадокс. Тебе непривычно принимать тяжелые решения, особенно-то за других людей (и нелюдей), к которым эти кошки-мышки ведут.       Как результат — всё чаще мучаешься кошмарами. Снесённые с петель двери, выдранные с мясом оконные рамы, холод по пяткам от досок веранды. Стоишь в одних растянутых трениках и целишься в непроглядную тьму, и эта тьма нацелилась на тебя тоже, да только не дулом, а парой пристальных глаз. Два люминесцентных тлеющих уголька. Ближе и ближе, по метру каждый раз, как моргнёшь.       От выстрела в упор их стирает первыми, с ними — щеки, летят зубы, как жемчуг с цепочки-колье. Рвань одна, обезличивание в абсолюте. Булькает, льётся ушатом тёмная кровь по костлявой груди.       Просыпаешься на мокрых, мятых простынях. Ты откидываешь одеяло, чтобы убедиться, что влага от пота из-за жарищи, а не потому что с кайфа спустил в штаны. В этот раз тебе охуительно везёт. Но уже допущенная мысль щиплет, как мелкая ранка, что это ненадолго. Тошно. Чуть позорно не распластываешься в коридоре с обмороком от духоты минутами позднее. Свет солнца прожёг на ламинате чернющие пятна через щёлку. Входная дверь сквозит. Ты ведь её запирал, разве нет?       Тебе неизменно казалось, что мировые катастрофы, эти концы света, должны проходить одним днём. Ну, максимум несколькими. Чтобы если людской род и помучился, то было бы хоть какое-то милосердие. Вы все произнесёте свои сожаления об ошибках, проститесь-обнимитесь, раскаетесь и порыдаете, а потом издохнете разом. Никто: ни правительство, ни телевизионщики, ни хоть КЧС, — не предупреждали, что это так основательно затянется. На дни, недели и даже месяца.       К тридцатым числам в твоих снах предрассветные потёмки: солнце уже окрасило горизонт в светлый, но ещё не взошло. Ещё не убило. Теперь под пятками — трава. Сухая, выжженная, как срезанные волосы. И ты крадёшься вдоль углов дома, что-то всё высматриваешь.       Под лестницей на веранду замечаешь забившуюся под доски тень. Тут и там: от спины до прорывающихся из-под кожи рёбер пузырятся ожоги. Будто кипятком облили и оставили подыхать. Он уже долго так сидит: кратеры первых ран успели подзатянуться мёртвой, серой кожей, которую надо срывать. Ты, блять, прекрасно знаешь, что это. Кто. Оно вскидывает морду, а если быть точнее — её остатки, и сквозь тяжёлые веки у тебя промаргивается потолок спальни. Сколько ж можно. Точно же ещё вчера ночью прилипал к дверному глазку, целый, рожа эта уродливая на месте, с извечной шарманкой, один ан нет ты.       Кухонную сумасшедшую уже загрызли, чтобы был шанс доебаться до неё с расшифровкой снов и их влияния на будущее. Вот погань.       Пора кончать с этим. Столкнуться с глазу на глаз и выгрызть свободу от ночных остросюжетных картин посредством реальности.       Одним днём, ближе к закату, гонишь всех в шею. Прикладом прилетает по голове иностранному гражданину, что до последнего шкерился у тебя в кладовке. Он мыкает жалобно, закрывается руками, но главное — перебирает ногами. За ним плетётся ещё пара фигур, кто молчит, кто шлёт тебя в пешее эротическое. Мелкая, соседская, воет белугой, когда вытаскиваешь её на улицу, больно сжав махонькую ручонку в своей мужицкой лапище. Её тебе жальче больше всех. У девчушки только-только приглушилась боль по мёртвым папе с мамой, а теперь что? Ну, ничего. Ничего, прорвётся сама. Или с ними воссоединится. Ты-то тут каким макаром связан? Трупы за нарушения обещаний не спросят. Валите все. Из соображения совести и безопасности.       Ждёшь в обнимку с ружьём, когда будет за полночь. Ведьмин час расставит всё по своим местам. Глаза слипаются страшно, но разлепляешь их насильно: то холодной водой, то кислотным глотком из банки энергетика, то держишь по паре минут один закрытым. Второе веко в последнем случае всегда норовит хлопнуться следом, но ты умно подпираешься дулом под бровью. Без пальца на спусковом крючке, не надо додумывать. Ты не самоубийца. Да и ружьё у тебя не заряжено. Вроде бы.       Пора. Понимаешь как-то сам, без намёков в лице стука в дверь или шума. Щёлкаешь замком, следом сдвигаешь стальной засов. Открываешь настежь. Заходи, кто хошь, не бойся.       На улице ни ночного ветерка, ни звука. Даже света больше нет: после пожаров в городе все линии передач накрылись. Нет ни толпы гостей, ни КЧС, даже костлявой мрази, что ты и выжидал, нет. Но будет. Точно будет.       Ты уходишь глубже в дом после того, как вытаскиваешь коридорное кресло на веранду, чтобы придержать дверь. Зазвать. Садишься на пол, прямо под плакатом, там проверяешь ружьё через рычаг отпирания. Задвигаешь обратно до щелчка. Промаргиваешься; глаза режет уже до слёз. Терпи.       Лопатками прокатываешься по обоям, выглядывая в проход. Бинго. Ну наконец.       Бледная тварь крадётся на карачках, вслепую прощупывая себе каждый шаг вперёд. Под обвислой растянутой кожей перекатываются кости. Ты даже со своей позиции слышишь, как хлюпает обнажённый носовой хрящ, как он пыхтит, втягивая спёртый воздух в горло. Вынюхивает тебя, ищет, раз уж глаз не осталось. Стучишь прикладом по полу рядом. Сюда.       Он заваливается на ковёр боком, подперев раскуроченным виском тебе ногу. Несильно, не так, чтобы обездвижить, а чтобы касаться. Ты не можешь ответить себе, почему смотреть на него больно почти физически: от сухости на разалевшей склере или от вида сырого мяса. У Бледного вместо рожи — фарш.       Протягиваешь руку, толчком в плечо разворачивая тварь на спину. Оно тебе не сопротивляется. Пальцами перекидываешь шматок лопнувшей кожи: с внутрянки мышечной на внешнюю щёчную. Там она мятая, как ткань несвежей юбки. Вся в треснутой пленке запекшейся крови.       Ты покадрово сдвигаешься, перекидываешь ногу через широкую грудную клетку, чтобы примоститься аккурат на солнечном сплетении. Так, как садятся, чтобы выбить воздух из лёгких и отмудохать лицо с кулака. Но ты его не бьёшь. Только касаешься, зарываешься двумя пятёрнями в это месиво, тревожа раны, заставляя их кровоточить заново.       У тебя, блять, с вида колом стоит. Аж покалывает. Ширинка неприятно давит на член.       До чего ж опустился, мать твою. Невообразимо.       Оно, эта тварь, видно даже ощущает твою дилемму, экзистенциальный кризис, каким-то сраным шестым чувством. Сипит смятой трахеей, кровяной пробкой, сгустившейся глубоко за гландами. Ты бы вытрахал её, чтобы либо упала дальше в пищевод, либо он ею удавился окончательно. Может ли оно вообще подохнуть, если такое для него — нихрена? Абсолютная выживаемость, как у таракана. С ними так же: травишь, давишь, а им хоть хны.       Тебе ведь снится всё происходящее, верно. Потому что не может же быть такого. Даже теперь, в подобной реалии. Вы не в сраном блокбастере об апокалипсисе, тут настоящий мировой катаклизм. И утром ты проснёшься, и окажется, что никого не выгонял. Что завтра не первое число нового месяца, а всего лишь третье от начала всего этого пиздеца. Что все ещё живы. Что всё поправимо. И ты не видел того рокового сна с пострелушками на пороге дома.       Пока предаёшься мечтам, эта ёбань скребётся по твоим бокам, цепляет арахнодактильными пальцами за край штанов. Само напрашивается. Раскуроченный язык у него подрагивает, шевелится, огибая остаток от верхней челюсти. Там нет ни зуба. Выбило вообще всё. Подчистую. Мозги, разумность, — с ними, видимо.       Ты бренчишь пряжкой ремня. Погоди, сейчас. Спускаешь портки, пристраиваешься. Оно давится вдохом на первом скольжении, упругом и горячем.       Спустя пару фрикций, понимаешь, что ни черта Бледный не задыхается, а, напротив, не только не задерживает дыхание, а вполне себе жадно хрюкает, сжирая твой запах. Вы же все тут, в таких-то условиях, перепаренные, слипшиеся. Мрак, мерзость, да и только.       Замираешь, пережав выкорчеванные ноздри вспухшим стволом, и его кроет мурашками по позвонкам. Потряхивает от неги. Кошмар.       Сон — твоё оправдание. Мантра, не хуже молитвы или бабкиных заговоров. Или сраных аффирмаций, — или что она там вообще несла, — от гадалки.       Это грёзы всё: и то, как ты держишь копну волос, пока раскрасневшаяся головка скользит по голому мясу, и то, как он ощупывает тебе позвоночник и кости таза. Ласково-ласково так, сука, насколько возможно. Ты дуреешь. И от чувств, и от запаха металла, въедающегося на каждом движении бёдер. Будто монетку сожрал, на язык положил и сосёшь. Хочется сплюнуть, но внизу и так достаточно мокро.       Лобковая поросль вся влажная, пусть кровь быстро застывает, склеивает волоски. Ты ругаешься сквозь зубы, отчаянно прижимая искалеченную голову к паху. Углубления увечий пузырятся красным, чавкают. Как когда по слякоти подошвой. И когда пальцами в пулевое ранение, линиями отпечатков по ребристой структуре плоти. Сплошной чвяк.       Ты душишь в глотке всхлип, бешено сжимая пальцы под головкой. Додрачиваешь рукой, спуская во всё это месиво. Сперма мутнеет на фоне раскуроченных лицевых органов и тканей. Во рту кисло, желчно. Тварь под тобой гортанно урчит, возясь языком по перекошенному подбородку.       Ты снова надеешься, что все события — сон собаки. Ещё пару мгновений, а потом вернётся вынужденная повседневность, где тебе опять придётся слоняться по ветхой наследственной домине, проверять ночных найдёнышей, пялить в ТВ-аквариум в поисках подсказок и набирать номер ForRest. С хлипенькой надеждой, что однажды всё вернётся на более ранние круги своя с перманентным одиночеством.       Так ведь? Ну же, ты же не всерьёз ругался, хаял эти моменты.       Только проморгаться никак почему-то не выходит. И холодная вода, которой умываешься, отмываешь кровь и слюни с паха, проблемы тоже не решает. Что ж, блять, ты натворил.       Ты не самоубийца, но выходя из ванной тянешь ствол в рот. Хотя как тут утверждать, если даже не знаешь, спишь или нет? И тварь тебе тоже не подсказывает. Ну, сейчас и проверишь, что выйдет быстрее: разжмуриться или выбить себе мозги.       Чвякает. То ли распахнутые глаза, то ли серое вещество.       Смешно. Так и знал, что рано или поздно кто-то кому-то откусит голову. Не ожидал только, что в обоих случаях этим кто-то будешь дважды ты сам.